Мир продолжает жить, потому что где-то кто-то не спит. Если вдруг случится так, что все заснут, мир исчезнет.

Тишина бывает ответом как на опустошенность, так и на переполненность.

Как можно ненавидеть все там, откуда приехал, и при этом не испытывать ненависти к себе самому?

Самое для нас дорогое часто бывает дороже истины.

Если нацисты требовали, чтобы уничтожению предшествовало унижение, значит, они признавали именно то, что так настойчиво пытались скрыть: человеческую природу жертвы. Унизить – значит признать, что твоя жертва чувствует и думает, что она не только ощущает боль, но и понимает, что ее унижают.

Смысл можно напряженно искать, а можно его придумывать.

Самый лучший учитель доводит смысл жизни человеческой не до разума ученика, а до его сердца.

Великая тайна дерева заключается не в том, что оно горит, а в том, что оно не тонет.

Каждый миг реальной жизни – даже самый обыденный и заурядный – проникнут образами несбывшейся жизни.

Как и другие призраки, она шепчет не о том, чтобы я был вместе с ней, а о том, чтобы я настолько к ней приблизился, чтобы она смогла меня вытолкнуть обратно в мир.

Эйнштейн писал: «… все наши суждения, в которых речь идет о времени, всегда представляют собой суждения об одновременных процессах. Если, скажем, я говорю, что поезд прибывает сюда в семь часов, я имею в виду, что указание маленькой стрелки моих часов на цифру семь и прибытие поезда – одновременные события… время события не имеет практического значения…»

Разрушение не образует вакуум, оно лишь преобразует наличие в отсутствие.

И даже если само действие простительно, никто не вправе брать на себя ответственность за прощение от имени мертвых. Нет такого акта насилия, последствия которого прошли бы бесследно. А когда тот, кто вправе простить, уже не может ничего сказать, остается лишь молчание.

...вера в Бога никак не связана с тем, еврей человек или нет. То же самое можно сказать по-другому: истине безразлично наше к ней отношение.

Как он может писать об этих ужасных событиях таким красивым почерком?

В изгнании, на чужой земле человек начинает петь старые песни детства.

А если научишься любить какое-то одно место, то сможешь когда-нибудь научиться любить и другое.

Иногда на тело нисходит откровение, потому что ничего другого ему больше не остается.

Если ты делаешь себе больно, Яков, тем самым ты и мне причиняешь боль. Ты доказываешь мне, что моя любовь к тебе бессильна.

Насилие утверждается, свершившись единожды. А добро утверждается повторением.