Навеки девятнадцатилетние

Навеки Девятнадцатилетние

На фронте всегда так: место, где с тобой ничего не случилось, кажется уже особенно надежным.

Когда по траншеям,окопам, по ямкам сидят поредевшие роты, кажется — и нет никого, и вроде бы воевать некому. Но когда вот так вывалит войско на дорогу, и конец его и начало, все теряется в пыли,многолюдна Россия.
Ведь третий год идет война,вновь по тем самым местам,где в сорок первом году столько осталось зарытых и не зарытых.

Чем ближе к опасности, тем человек свободнее душой.

Неужели только великие люди не исчезают вовсе? Неужели только им суждено и посмертно оставаться среди живущих? А от обычных, от таких, как они все, что сидят сейчас в этом лесу, - до них здесь также сидели на траве, - неужели от них всех ничего не останется? Жил, зарыли, и как будто не было тебя, как будто не жил под солнцем, под этим вечным синим небом, где сейчас властно гудит самолет, взобравшись на недосягаемую высоту. Неужели и мысль невысказанная боль — все исчезает бесследно? Или все же что-то остается, витает незримо, и придет час — отзовется в чьей — то душе? И кто разделит великих и невеликих, когда они еще пожить не успели ? Может быть, самые великие — Пушкин будущий, толстой — остались в эти годы на полях войны безымянно и никогда ничего уже не скажут людям. Неужели и этой пустоты не ощутит жизнь?

Третьяков смотрел, смотрел на эту осеннюю красоту мира, которую мог бы уже не видать. Немного хватило его в этот раз, на один бой и то не до конца. А на душе спокойно. Сколько же это надо народу, если война длиться третий год и одному человеку в ней так мало отмерено?...

Что — космос, иные миры !.. Беспределен только один мир: детство.

Ведь сколько раз бывало уже — кончались войны, и те самые народы, которые только что истребляли друг друга с такой яростью, как будто вмести им нет жизни на земле, эти самые народы жили потом мирно и ненависти никакой не чувствовали друг к другу. Так что же, способа нет иного прийти к этому, как только убив миллионы людей? Какая надобность не для кого — то, а для самой жизни, в том, чтобы люди, батальонами, полками, ротами погруженные в эшелоны , спешили, мчались, терпя в дороге голод многие лишения , шли скорым пешим маршем, а потом эти же люди валялись по всему полю,порезанные пулеметами, разметанные взрывами, и даже не убрать их нельзя, ни похоронить ?..

Люди по размерам события судят о его причинах: огромное событие, значит, и причины такие, что не могло этого события не быть. А может все проще ? Сделать доброе дело для всех людей, тут много нужно. А на пакостить в истории способна даже самая поганая кошка.

На фронте воюет солдат, и ни на что другое не остается сил. Сворачиваешь папироску и не знаешь, суждено ли тебе ее докурить: ты так хорошо расположился душой, а он прилетит — и на курился … Но здесь, в госпитале, одна и та же мысль не давала покоя: неужели когда — нибудь окажется, что этой войны могло не быть? Что в силах людей было предотвратить это? И миллионы остались бы живы... Двигать историю по ее пути — тут нужны усилия всех, и многое должно сойтись. Но, чтобы скатить колесо истории с его колеи, может быть, не так много и надо, может быть достаточно камешек подложить.

Прошел дождь солнце светило предвечернее, свет его был такой щемящий, словно не день, а жизнь догорает. И по всей дороге под автоматами брели пленные, растянувшийся, колышущий строй. А там, куда их гнали, посреди голого болота, сидели люди, сотни, может быть тысячи, земли по ними не было видно: головы, головы, головы, как икра. Вот такие мальчики, стриженные наголо, сколько их них могли бы сейчас жить. Впервые тогда он понял, увидав как мало в этой войне значит одна человеческая жизнь , сама по себе бесценная, когда счет идет на тысячи, на сотни тысяч, на миллионы. Но вот эти так мало значащие жизни, эти люди, способные в бою сражаться до последнего, а там доведенные до того, что скопом, отпихивая друг друга, кидались на гнилые очистки, и охрана , сытые молодые солдаты, забавы ради, потому что это позволено, можно, лениво стреляли в них из - за проволоки, - вот эти люди, а не какие — то особые, другие и есть та единственная сила, способная все одолеть. С какой беззаветностью, с какой готовностью к самопожертвованию подымается эта сила всякий раз как в роковые мгновения, когда гибель грозит всему.