Смерть под маской

«Господи! Господи мой боже!» — Барнаби даже не знал, плакать ему или смеяться. Скорее все же плакать. Как же иначе, если его глупость привела к смерти человека? Барнаби стало невыносимо стыдно. Ему вспомнились сердитые слова Джойс, что он не умеет слушать никого другого, кроме себя. Вспомнил он и о том, как совсем недавно пытался отмахнуться от предложения Троя покопаться в сомнительном прошлом Крейги. Получается, он убежден, будто сам все знает и всегда прав. Как хорошо, что сержант тогда его не послушался

Он слушал как завороженный, он верил каждому слову, шеф его убедил, но вот захватывающая дух история была рассказана — и что? Что у них есть? Улики? Да, но какие? Нитка, застрявшая между рукояткой и лезвием. Остальное — сплошные предположения. Ни одного отпечатка на орудии убийства. Никто не видел, как Картер бросил нож. Все смотрели в другую сторону. Ему даже не надо будет прибегать к каким-нибудь ухищрениям: достаточно стоять на своем и изображать полное недоумение, и ловкий адвокат легко добьется его освобождения. И этот ушлый сукин сын все прекрасно понимает. Вон глядит на шефа — улыбается, пожимает плечами, покачивает головой. Такой не сломается. И не наделает ошибок. Даже если им и удастся накопать каких-то черных делишек в его прошлом — ну и что с того? Это всего лишь докажет, что он не так чист, как только что постиранная в порошке «Персил» рубашка. И то, что он оклеветал кого-то понапрасну, тоже им мало что даст.

Старший инспектор не имел склонности к долгим философическим раздумьям, и не столько из-за недостатка времени, сколько от того, что считал это занятие абсолютно непродуктивным. Он старался жить честно. Заботился о жене и дочери, занимался стоящим делом, как мог, оказывал поддержку нескольким благотворительным организациям. У него было не так уж много друзей, потому что больше всего ему нравилось проводить то немногое свободное время, что у него оставалось, со своей семьей, но те, кого он считал своими друзьями, имели все причины быть ему признательными за доброе к ним отношение в тяжелые для них минуты. В целом, он распорядился своей жизнью не так уж плохо. Можно сказать, даже хорошо, и его добрые дела, должно быть, перевесят дурные, если предположить, что такая метафизически загадочная штука, как Судный день, действительно предстоит им всем.

«Тоже нашли себе мальчика для битья, — уже про себя продолжал сержант, — лучше бы мне стать сантехником. Или путевым обходчиком, как отец». Но представив себе эти варианты, Трой признал, что лукавит. Он всегда хотел быть полисменом и ни за что на свете не пожелает быть никем иным. Однако вечные придирки, ворохи бумаг, подхалимаж всяких идиотов, умничанье выходцев из богатых семейств, которые не привыкли убирать за собой грязь, постоянная грызня всех со всеми, необходимость держать рот на замке, если хочешь подняться выше, а также тысячи прочих ежедневных раздражителей так ему осточертели, что иногда казалось, терпеть больше нет сил.

В действительности Барнаби и сам не очень понимал, что хотел сказать. Он просто размышлял вслух. Рассматривал различные версии, отбрасывал одни, проверял на прочность другие; прощупывал связи, возможно не существующие. Когда он был помоложе, эта стадия в расследовании убийства давалась ему тяжелее всего. Пугала жуткая неопределенность, расплывчатость. Цепляешься за случайную реплику, за подозрительный поступок, за какую-нибудь вещественную улику (которую еще предстоит идентифицировать и определить к месту), и лишь для того, чтобы в какой-то момент остаться с пустыми руками из-за невозможности что-то доказать.

Каждый такой поворот нагонял на него страх. Он представлял себе (бывало, что не напрасно) разочарование непосредственного начальства и нарастающее давление, чтобы он наконец-то указал на виновного. Барнаби на всю жизнь запомнил свое первое успешно завершенное дело. Помнил радость, сопровождаемую неприятным ощущением, что у него не было запасного пути, что ему просто повезло и что вполне могло не повезти.

Понял он тогда еще одно: подобная удача может не повториться. Теперь он был не столь болезненно амбициозен, стал более уверен в себе и не впадал в панику, веря в то, что рано или поздно все сложится как следует, что вдруг обнаружится неожиданный факт или откроется связь, а возможно, подозреваемый поведет себя неосторожно. Были случаи, когда ничего подобного не происходило, и дело кончалось неудачей. И это был не конец света, как ему когда-то казалось, а означало лишь то, что он такой же, как все.