Москва, четвертый Рим: сталинизм, космополитизм и эволюция советской культуры (1931—1941)

Рецензии

• 

  red_star

  23 августа 2018

  В друзья

  Крайне любопытная книга. Российские издатели сочли ее слишком неисторической и не стали издавать ее в серии ‘Historia Rossica’, запихнув в другую серию. Что ж, в чем-то они, вероятно, правы, однако, пожалуй, это одна из лучших книг по истории сталинского периода, что я читал (возможно, этот список пока просто слишком мал).

  Катерина Кларк живо, без нудности и бесплодного теоретизирования (зато с нужным и уместным) рассказывает о том, как советская культурная жизнь существовала в приливах и отливах, а то и в условиях радикальной смены течений на самом верху властной пирамиды. Кларк пытается отстоять тезис, что советская культура несмотря на сталинские установки к концу 30-х не стала менее европейской, а, вероятно, даже более оной, чем в 20-е. Тезис, положа руку на сердце, надуманный, ибо непонятно – зачем это доказывать, какой из этого будет вывод? Однако само повествование о меняющемся отношении к миру и самим себе поразительно захватывает.

  DeadHerzog отлично изложил содержание и основные вопросы книги, поэтому разрешите мне говорить только о впечатлениях и отвлекаться.

  Кларк рассказывает нам о 30-х через взаимодействие советских интеллектуалов (Эренбурга, Кольцова, Эйзенштейна и Третьякова) с иностранными попутчиками, союзниками и всеми прочими. Советская сторона этими акторами не исчерпывается, однако почти все передается через призму их восприятия и судеб. Про Третьякова до этой книги я вообще не знал, с его наследием сталкиваться не приходилось, увы.

  Итак, Кларк прослеживает эволюцию (или инволюцию?) советской культуры от демократической версии времен первой пятилетки через попытку добиться еще большего рывка через иерархизацию в начале 30-х к новому романтизму и академизму конца этого десятилетия. История, как ни крути, печальная, ибо это вполне очевидно эпоха несбывшихся надежд, когда устремления советских интеллектуалов сделать из Москвы новую столицу мира, хотя бы в плане культурной гегемонии, наткнулась на съеживающуюся реальность.

  Характерно, что все описанные процессы сжатия горизонтов не были одинаково глубокими. Не все жители страны Советов заметили этот переход от пролетарской версии восприятия мира к народной и советско-патриотической. Гайдар, насколько можно судить по его произведениям, пытался делать вид, что ничего этого просто не происходит. А Симонов в своих куда более поздних произведениях, когда СССР опять пытался открыться миру и стать центром хотя бы части света, поражается таким, как Бастрюков, оседлавшим волну и думавшим, что с мировой революцией покончено, а большинство коммунистов оказалось предателями. А Шолохов что-то почувствовал, сделав своего Нагульнова малость комическим персонажем, снизив пафос его мечты о мировой революции.

  Но, так или иначе, тот краткий миг, когда СССР казался светочем в мире, погружающемся в пучину национализмов и различных фашизмов, быстро прошел, несмотря на самоотверженные усилия интеллектуалов превратить его во что-то большее. И тут встает вопрос, на который у меня нет ответа. Всегда, почти всегда шаблонный ответ состоит в том, что Сталин прикрутил гайки ради воплощения в жизнь своего видения социализма. Однако же все не было так просто – ведь именно при Сталине политика менялась совершенно радикально – от первой пятилетки с ее уравнительным задором через возвращение специалистов к стабилизации конца 30-х. Он сам прошел через радикально левый эксперимент к большому террору и стабильности. Что это было?

  После книги Кларк очень захотелось перечитать Испанский дневник Кольцова (который достаточно подробно разбирается Кларк в связи с советским участием и культурным влиянием в Гражданской войне в Испании), стоящая, настоящая книга. И, как у нас часто бывает, книга о еще одном упущенном шансе.

  P.S. Какой удивительно динамичной была жизнь этих людей, сколько направлений успело смениться за эти десять лет! И вот что интересно - были ли запаздывающие произведения, которые начинали делать по канонам, бывшим в моде, а доделывали, когда мода радикально менялась? Ведь и дома, и романы - вещи не столь быстрого приготовления.

  P.P.S. Что заставляет отечественных издателей портить обложки? Какое отношение имеет Василий Блаженный к сталинской культуре? Оригинальная обложка ниже:

  

  Читать далее

  47 понравилось

  20

  1,2K
• 

  DeadHerzog

  28 ноября 2017

  В друзья

  Перекресток улицы Горького и проспекта Маркса

  Название книги отсылает к известному филофеевскому изречению: как царская Москва была Третьим Римом и духовным центром христианства и славянства, так и советская Москва в тридцатые годы была центром коммунизма и революции. И то, что "четвертому не быти" профессор славянских языков и литературы Йельского университета Катерина Кларк также изящно обыгрывает, указывая на то, что несмотря на все старания и усилия, повторить успех Августа и создать реальный мировой центр притяжения культуры и искусства Сталину не удалось - несмотря на массовое паломничество западных писателей, наплыву беженцев из Третьего Рейха и бегству архитекторов от депрессии.

  Кларк не согласна с тимашевской теорией Великого Отступления, столь излюбленной современными ревизионистами, и считает, что в тридцатые годы советская культура не вернулась к дореволюционным ценностям, но наоборот, шагнула вперед из пролетарского изоляционизма, чтобы позаимствовать и усвоить как старые мировые достижения (в первую очередь, конечно, европейские), так и новые культурные тенденции. Несмотря на цензуру и идеологические ограничения, говорит Кларк, советская культура стала значительно более космополитичной и более открытой, чем в двадцатые годы и особенно во времена культурной революции.

  Автор использует четверых советских культурных деятелей - Эйзенштейна, Кольцова, Эренбурга и Третьякова, - чтобы показать, как посредники облегчали Союзу аппроприацию и усваивание западной культуры. Книга во многом посвящена плану реорганизации Москвы в тридцатые годы и тому, как на эти планы влияла культура - как современная западная, так и наследие Античности и Ренессанса. Другой вопрос, что Москва рассматривается через призму общесоюзных явлений и тенденций (впрочем, возможно, что наоборот). Автор показывает, как архитектура Баухауза и Манхэттена влияли на сталинских планировщиков, советские режиссеры копировали Голливуд (и в свою очередь сами подвергались копированию), а литература соцреализма, обогащенная связью с немецкими и французскими писателями, создавала идеал нового человека, призванного жить в новых городах.

  Автор является литературоведом, поэтому в книге очень много высоколобой культуры: Кларк препарирует пьесу Брехта "Чрезвычайная мера" и её значение для тогдашних левых, символизм планов Ле Корбюзье, сакральность художественной иконографии Сталина, эстетические воззрения Канта, актуальность "карнавальности" у Бахтина и тому подобные высокоинтеллектуальные темы. Автор работает на стыке идеологии, политики, литературы и архитектуры и делает это намеренно, создавая из массы перекрестных ссылок монументальную чугунно-ажурную решетку - твердую, но хрупкую: образец для соцреализма.

  Анализируя обоюдное влияние советской и мировой культуры друг на друга (поездки западных деятелей в Союз и советских - в Европу и Америку, заимствование в кино и театре) Кларк умудряется гораздо шире и удачнее показать эту тему, чем например, Майкл Дэвид-Фокс в Витринах великого эксперимента . Она не фиксируется на отдельных личностях, а использует различные эпизоды - от феноменального успеха показа "Чапаева" в Нью-Йорке до поездки по Штатам Ильфа и Петрова и от участия Фейхтвангера в издании журнала для немецкой диаспоры до парижского Конгресса в защиту культуры - для демонстрации глобальной картины и последствий для культурного развития в СССР. Она, например, рассказывает даже о визите в Москву Пекинской оперы во главе с Мей Ланьфан и о связях Эйзенштейна с японским театром и кино, не ограничиваясь исключительно западным дискурсом.

  Несмотря на внутреннюю красоту и несомненную логику, подобные онтологические обобщения выглядят не то чтобы шаткими (аргументов здесь достаточно), но чисто авторскими - те же факты и явления можно повернуть по-другому и трактовать по-другому. Идея Кларк, конечно, крайне неожиданная и спорная, но весьма интересная и достаточно убедительная - свежий взгляд на привычные реалии. Книга скорее относится к культурологии, нежели к истории, Кларк высказывает в ней не гипотезу или теорию, а взгляд с непривычного угла зрения. Я бы сказал, что Москва, четвертый Рим - не нарратив, не анализ (хотя и того, и другого в ней полно), а перспектива. (Книгу можно - со всеми оговорками - сравнить с Внутренней колонизацией Эткинда.) Очевидный сдвиг в сторону культурологии нужно обязательно учитывать, и если вы не готовы, например, погрузиться в глубины теории Станиславского и её связях с показательными судами конца тридцатых годов, за книгу лучше не браться.

  Читать далее

  27 понравилось

  10

  634

Цитаты

Подборки с этой книгой

• 

  "... вот-вот замечено сами-знаете-где"

  • russischergeist
  • 39 918 книг
• • 
  • 
  • 

  Библиотека журнала "Неприкосновенный запас"

  • sibkron
  • 113 книг
• 

  СССР (нон-фикшн)

  • Carcade
  • 85 книг
• • 
  • 
  • 

  Книги, которые заинтересовали.

  • AlexAndrews
  • 4 238 книг
• 

  Как мы докатились до жизни такой.

  • Lady_Lilith
  • 248 книг