Бог Дрібниць

Видите ли, товарищ, на низовом уровне кастовые представления пустили очень глубокие корни.

Смущённая дыра в мироздании, имеющая форму учительницы.

- Если вы когда-нибудь, - сказала Амму, - вы поняли меня? КОГДА-НИБУДЬ ещё ослушаетесь меня Публично, я пошлю вас в такое место, где вы у меня как миленькие исправитесь. Это, надеюсь, ясно?
Когда Амму сердилась всерьёз, она говорила: Как Миленькие. Близнецам представлялся глубокий колодец, где миловались миленькие мертвецы.

Словно они знали уже, что за каждую судорогу наслаждения заплатят судорогой боли.

Товарищ Пиллей говорил «надо полагать», чтобы превращать вопросы в утверждения. Он не любил задавать вопросов, если только они не носили личного характера. Вопрос – это жалкая демонстрация незнания.

Ищет человека, который в нем живет, – вот что, возможно, он имел в виду, потому что ни одному зверю не сравниться с человеком в многообразном, бесконечно богатом на выдумки искусстве ненависти. Ни один зверь не достигнет в нем такой мощи и широты.

Безумие маячило совсем рядом, как услужливый официант в дорогом ресторане (зажечь сигаретку, наполнить бокал). Куттаппен с завистью думал о сумасшедших, которые могут ходить. У него не было сомнений в выгодности сделки: душевное здоровье в обмен на ходячие ноги.

Ни одному зверю не сравниться с человеком в многообразном, бесконечно богатом на выдумки искусстве ненависти.

Небо кишело телевидением. Надень специальные очки – и увидишь, как все это, кружась, опускается с неба среди летучих мышей и перелетных птиц: блондинки, войны, голод, деликатесы, государственные перевороты, фиксированные лаком прически. Новые образцы нагрудных украшений. Как все это, скользя, снижается над Айеменемом парашютным десантом. Образуя в небе подвижные фигуры. Колеса. Ветряные мельницы. Раскрывающиеся и закрывающиеся цветы.

Медленно поднял руки, заводя их ей за спину. Стал гладить ее сзади. Очень нежно. Она чувствовала, какие у него ладони. Мозолистые. Наждачные. Он вел руки очень бережно, боясь грубо коснуться ее кожи. Она чувствовала, как мягка она ему на ощупь. Она чувствовала себя сквозь него. Свою кожу. Тело ее существовало только там, где он ее касался. Все прочее в ней было дымом.

— Амму, – сказала Рахель, – давай я не буду ужинать в наказание.
Ей очень хотелось быть наказанной. Без ужина, зато любовь Амму в полном объеме.

Ключицы, крыльями идущие от горловой впадины чуть не к самым краям плеч. Птица, которую не пускает лететь кожа.

По крайней мере, память о нём была её. Всецело - её.

Он оскорбил её тем, что в конце концов и вправду нарушил свой обет, но нарушил не ради неё. Ради нового обеда. Словно ты, раскрыв объятия, ждёшь кого-то - а он идёт мимо, в другие объятия.

Но, откровенно говоря, товарищ, ввести Новшество - это одно дело. Получить Одобрение - совсем другое.

Он всё убивал и убивал врага, хотя тот давно уже был мертв.

Даже спустя годы после их развода она всё удивлялась, почему он так беззастенчиво ей врал, когда в этом не было никакой нужды. В особенности когда в этом не было никакой нужды.

Что твое — то мое, а что мое — то опять же мое.

Они видели мир и никогда не удивлялись, не задумывались, как в нем все и почему. Они сами были его «как» и «почему».