Dżentelmen w Moskwie

• Я в лагере понял пятое великое достижение русского народа.
• Какое?
• Пятое достижение - пожар в Москве.
• Ты имеешь в виду пожар в Москве тысяча восемьсот двенадцатого года? - удивился граф.

• Ты можешь представить себе выражение лица Наполеона, когда его разбудили утром в Кремле, он увидел, что Москва горит, и понял, что ее подожгли сами москвичи? - Мишка негромко рассмеялся. - Пожар в Москве - это исключительно русская история, друг мой. Это очень показательный пример. Мы, русские, умеем и любим уничтожать то, что сами строили.

For as a people, we Russians have proven unusually adept at destroying that which we have created.
Every country has its grand canvas, Sasha—the so-called masterpiece that hangs in a hallowed hall and sums up the national identity for generations to come. For the French it is Delacroix’s Liberty Leading the People; for the Dutch, Rembrandt’s Night Watch; for the Americans, Washington Crossing the Delaware; and for we Russians? It is a pair of twins: Nikolai Ge’s Peter the Great Interrogating Alexei and Ilya Repin’s Ivan the Terrible and His Son. For decades, these two paintings have been revered by our public, praised by our critics, and sketched by our diligent students of the arts. And yet, what do they depict? In one, our most enlightened Tsar studies his oldest son with suspicion, on the verge of condemning him to death; while in the other, unflinching Ivan cradles the body of his eldest, having already exacted the supreme measure with a swing of the scepter to the head.

Yes, exile was as old as mankind. But the Russians were the first people to master the notion of sending a man into exile at home.

As early as the eighteenth century, the Tsars stopped kicking their enemies out of the country, opting instead to send them to Siberia. Why? Because they had determined that to exile a man from Russia as God had exiled Adam from Eden was insufficient as a punishment; for in another country, a man might immerse himself in his labors, build a house, raise a family. That is, he might begin his life anew.

But when you exile a man into his own country, there is no beginning anew. For the exile at home—whether he be sent to Siberia or subject to the Minus Six—the love for his country will not become vague or shrouded by the mists of time. In fact, because we have evolved as a species to pay the utmost attention to that which is just beyond our reach, these men are likely to dwell on the splendors of Moscow more than any Muscovite who is at liberty to enjoy them.

Ссылка как наказание существовала практически со времени сотворения человека, – размышлял граф. – Ссылка существовала и у первобытных племен, и в современном обществе. Человеку, чье поведение не устраивало власть, приказывали собрать свои вещи, покинуть пределы страны и больше никогда не возвращаться. Бог изгнал Адама и Еву из рая, это, возможно, и была первая ссылка. Потом Господь изгнал Каина. В общем, в ссылку людей отправляли еще в библейские времена, однако только русские придумали отправлять неугодных властям в ссылку в своей собственной стране.

Да и что такое «первое впечатление», которое у нас складывается о любом человеке? Что может сказать один-единственный аккорд о всей музыке Бетховена, а один росчерк кисти о всех картинах Боттичелли? Люди по своей природе настолько прихотливы, сложны, настолько противоречивы, что они заслуживают того, чтобы их не оценивали с первого взгляда, а дали им по крайней мере второй шанс произвести хорошее впечатление. Поэтому стоит воздерживаться от строгих суждений до тех пор, пока мы не узнаем человека с разных сторон.