Я сопричастен времени...

Его речь, где он между строк дает понять, что компот демократических партий – полная чушь. Когда я это слышу, меня просто жуть берет. Хоть я и знаю, что фашизм – нечто совсем иное, что это еще не фашизм, это было бы слишком просто, нет, это что-то иное, что-то, что я сейчас не могу вполне определить, скорее всего – это просто маниакальная жажда власти, во имя которой он готов идти напролом и все разрушить… За счёт других […] А во мне все ещё остаётся немножко доверия к, скажем так, «иным демократическим силам», может быть я обманываюсь, не знаю. Безумный страх перед политической лексикой определенного сорта – я когда-то назвал ее лексикой фашистских «народных судов», […] сам этот прокурорский тон, напоминающий мне о немецком рейхе до 1913 года. Мол, мы самые сильные, самые богатые, у нас все самое лучшее. Вот этого я боюсь – подобных идей и соответствующих хамских поучений.

С. 368

Толстой — писатель деревни и сельского хозяйства, Достоевский - писатель большого города. Едва ли сыщется более удачное воплощение земли и природы, ее людей, ее зверей, чем вмонтированная в «Войну и мир» волчья охота, невольно думаешь, что это и есть настоящая Россия, но есть и другая - обыватели и интеллигенты Достоевского в больших городах. Земная религиозность Толстого и мистическая - Достоевского. Я решительно отказываюсь - и намерен отказываться впредь - кого-то из них предпочесть. Я беру их обоих вместе с Пушкиным, Гоголем, Лермонтовым и еще многими другими, и тогда, до того, как мы установили этот гигантский компьютер, у меня будет в руках нечто, что я смогу назвать приблизительно русским.