Живая вера – это когда человек ходит по миру, смотрит по сторонам – всё ли в порядке. И если видит, что не в порядке, говорит своему Богу (на понятном Тому языке): «Ну Ты чего ушами хлопаешь, а? Разберись!»

И Бог прекращает хлопать ушами и разбирается. Что ж не разобраться, раз такое дело.

А о том, к каким обрядам и ритуалам приучены попавшие в беду, никто даже не вспоминает. Вообще вопрос так не стоит. Родился на этой земле – значит наш, точка.

Стало быть, будем спасать.

Альтруизм – это просто нормальное состояние психики современного сытого цивилизованного горожанина. А его отсутствие давно уже пора расценивать как душевную болезнь.

Я очень люблю подростков.
Всех и каждого, глупых и агрессивных, самодовольных, прыщавых, робких, сексуально озабоченных, садистов и подлецов, трусов и снобов — просто за то, что они живы. Как увижу их на улице, смотрю и радуюсь — ух!
Потому что подростки — это и есть весна. Так выглядит цветение в человеческом исполнении — дикая, невыносимая, животворящая мука.

Борхес помог литературе вспомнить её подлинное назначение – быть мостом из пространства обыденности в пространство мифа, быть пищей, водой и компасом для тех, кого за каким-то чёртом занесло на этот мост, и теперь надо идти, вперед ли, назад ли, неважно, да и кто разберёт на этом мосту, что в какой стороне.

Я так нагло вру самим фактом своего существования, что во всех остальных случаях не могу говорить ничего, кроме правды.

В художественной литературе душа обычно продается за всякие приятные бонусы. Деньги, власть, младые девы и все в таком роде.
Понимаете, чуваки. Художественная литература обманывает нас. Души покупаются много дешевле. За одно только сомнительное удовольствие сохранить привычную картину мира, сколь бы мрачной и унылой она ни была. Вернее, за неосознанное желание, чтобы твоя унылая картина мира стала правдой для всех. Чтобы никто от нее не отвертелся. А то ишь развели романтику.

Во Второй Мировой на самом деле победили нацисты - таким причудливым, непонятным им самим способом. Потому что когда каждый второй условно интеллигентный человек считает своим культурным долгом время от времени сложить ротик куриной гузкой, сказать: "Эти немцы такие неприятные фашисты, все как один", - это и есть настоящий нацизм, именно так и устроена голова нациста, а как же еще.

Самообман – это вообще состояние сознания, в котором невозможно ничего. Кроме продолжения самообмана.
А это утомительно и не очень увлекательно.

В детстве у нас была примета – когда видишь Скорую Помощь, можно загадать желание. Дурацкая примета, но очень милосердная. Загадывая желание, ребёнок полностью поглощён этим занятием, ему некогда задуматься о подлинном смысле и назначении яркого автомобиля, который едет сейчас по улице, включив сирену, только лишь потому, что всё такое хрупкое – для всех. Просто не сразу, а по очереди. Каждый узнает об этом в свой срок.

Полное доверие – именно то настроение, в котором следует встречаться лицом к лицу с искусством.

От всех этих сентябрьских дождей, хризантем и мокрых каштанов, запахов, свежих, горько-сладких, обморочно звенящих в ушах, обычного набора заключенного (в человеческом теле) строгого осеннего режима, почти невыносимо болит сердце, вынужденное расти, расширяться, чтобы вместить все это предзимнее великолепие мира.

Все равно не дорастёт. Не вместит. Но надо стараться. Вернее, не «надо» даже, оно – само.

Но если уж вы сказали «да» в ответ на просьбу, или сами предложили помощь и получили согласие её принять, обращайтесь с человеком, которому помогаете, на равных.

На равных, и только так.

Нам всем рано или поздно предстоит тут умирать. И всё что у нас будет в момент смерти – это опыт. Вся совокупность всего, что с нами успело случиться, всего, с чем успели случиться мы, все варианты этого самого «мы», все версии нашего «я», все состояния сознания. Чем богаче опыт, тем лучше мы экипированы для этого путешествия, а все остальное не в счет.

Мало ли, что сказано. Мало ли, что написано. Мало ли, что мои глаза видят. Мало ли, что руки нащупывают. Ничто ничего не значит – вообще!

Всё-таки маленькая белая кошка настоящий художник: сидит на самом краю доступного, смотрит в недоступное. Все бы так.

Дурацкий школьный вопрос «что хотел сказать автор?» может (строго говоря, должен) оставаться без ответа. Но чем больше существует ответов на вопрос «о чем промолчал автор?» – тем больше шансов у жизни победить смерть в отдельно взятом тексте.