Царь-рыба

Каждый закон, худой ли он, хороший ли - миром создается и держится миром

Работу не переменишь, жись не повернешь – проскочила она на коне.

О-о, русская доля, которую в старину называли точнее – юдолью, где же тот, кто наслал ее нам? И за что он ее нам наслал и насылает? Ведь без причины ничего на этом свете не происходит.

Знаю я, знаю солдатскую тонкость: "Дай водички, хозяюшка, а то так жрать хочется, аж ночевать негде".

Варначат людишки, жить-то по-людски не живут. Дитям судьбы калечат.

Погоди, погоди, поживешь вот мирной жизнью, покатает она тебя по бревнам, синяков на бока наставит – поумнеешь.

Должен же у человека быть какой-то если не праздник, то хотя бы роздых, ну не роздых, так хоть перемена, ну не перемена, так пусть крутой поворот к лучшим дням, надеждам, потому как все мы живем под одним красным солнышком, на Божьей росе, говаривала моя бабушка, и должны же у каждого из нас быть исполнены Создателем нам предназначенные дела земные и мечты пресветлые.

Ну так что ж – ведь "коль придется в землю лечь, так это только раз!..".

А чего плакать-то, чего скулить?! Сами добывали себе эту жизнь.
Сами!
Почему, зачем, для чего два отчаянных патриота по доброй воле подались на фронт? Измудохать Гитлера?
Защитить свободу и независимость нашей Родины?
Вот она тебе — свобода и независимость, вот она — Родина, превращенная в могильник.
Вот она — обещанная речистыми комиссарами благодать.
Так пусть в ней и живут счастливо комиссары и защищают ее, любят и берегут.

Глубоко вздохнув, мальчик кладет теплую ладошку под теплую щеку. Пусть смотрит он свои легкие, радужные сны.
Грозные сны досмотрю за него я.

И уразумел тогда мальчик: женщина есть всего сильнее на свете, сильнее даже всех докторов и фельдшеров. Те учатся по книжкам несколько зим, а она тысячи лет создает жизнь и исцеляет людей своею добротой.

Радуга вся была из цветной пыльцы: маково-алой, подсолнушно-желтой, морковно- зеленой, и еще там был цвет совершенно неуловимый и недоступный глазу, такой цвет мальчик видел, когда нырял в воду с открытыми глазами, цвет немого царства, цвет голубовато-нежный, прозрачный. Вот в таком завороженном царстве обитали бесплотные тихие русалки и ангелочки с крылышками, какие нарисованы на бабушкиных иконах.

У всякой-то овощи, у всякого злака, оказывается, есть двойник, иной раз много двойников-кровопийцев, и все-то они хитры, коварны, напористы.

Ах, картошка, картошка! Ну разве можно пройти мимо, не остановиться, не повспоминать?

Сквозь всё это, сквозь! Туда, на истинной земле жили воистину родные люди, умевшие любить тебя просто так, за то, что ты есть, и знающие одну-единственную плату - ответную любовь.

Первый в жизни шрам.
Сколько потом их будет на теле и в душе?

Хотелось лечь тут же на снег, скорчиться, закрыть ухо воротником и выключиться из этой жизни, из стужи, из себя выключиться.

Переворачивая слова жены протопопа на самого протопопа Аввакума, спросить бы мне: «Доколе сие будет, супружница моя?..» И она бы мне ответствовала: «До смерти, Петрович, до смерти…» И я бы вздохнул: «Ну што? Ино поплелись…» Да ничего я тогда про протопопа слыхом не слыхал и не читал – запрещено было читать поповское.