Воспоминания

Как мы в двадцать первом, решающем веке, решим все эти вопросы? Совершенно ясно, что от мировой гегемонии тому, кто на неё претендует, необходимо отказаться. Сколько было примеров в истории, когда попытки установления мировой гегемонии потерпели полный крах. Это бессмысленное и дьявольское занятиее. Нужно признать существование нескольких цивилизаций - европейской, американской, российской, китайской, исламской, индийской - они отличаются друг от друга по ментальности, и признать это - и есть истинная демократия. Почему отдельный человек имеет право быть тем, кто он есть, а народы - нет?

Наряду с этим я предложил одному очень хорошему издательству роман «Шатуны». И реакция на это произведения была совершенно для меня неожиданной. Нам передали внутреннюю рецензию (у меня сохранилась копия), в которой говорилось, что, мол, нет никаких сомнений в исключительности таланта Мамлеева, но мир не готов к этой книге. Такова была основная идея. Раскрывая её, автор рецензии писал, что эта книга в данное время не может быть опубликована, потому что она окажет тягостное впечатление на американскую интеллигенцию именно в психологическом ключе — совсем не нужно показывать, что современный человек попал в некий жуткий лабиринт, из которого не находится выход.

Среди школьных друзей я, пожалуй, отмечу Юрия Баранова. Мы шли параллельно — он в восьмом — я в восьмом, он в девятом — я в девятом. Это был, надо сказать, талантливый человек, который впоследствии, кончив Институт радиотехники, стал поэтом. Тогда же, в школьную бытность, он писал слегка сюрреалистические, гротескные стихи, и это приводило меня в восторг, потому что помимо гротеска в них было много высмеивания некоторых наиболее нелепых черт советской действительности. Он умел видеть их. Мы пытались вести тихонькую стенгазету, которая называлась «Наша печь» — орган комсомольской организации, созданный при не совсем радостных ритуалах кремации человека. Стихи у него были очень задиристые, в них символически выражалась наша таинственная руссская лень, когда хочется отключиться от всего:

Я лежу на печке в золотых лаптях
Гробовые свечки на моих путях
На путях вороны, на путях кресты
Оттого я тронут, оттого остыл

В этих стихах был любопытный сдвиг, но первая строчка символична — «я лежу на печке в золотых лаптях». «В золотых лаптях» — то есть, одетый в ауру древнего мира. Это здорово, потому что это выражает какой-то русский символзим: я лежу на печке, значит, я лежу и мыслю, потому что одновременно с русской ленью здесь присутствует подпольное движение мысли. В русском человеке это было всегда, и это замечательно. И золотые лапти — это прекрасный образ, потому что в нём есть и ирония, и сюр, и вместе с тем некая лихая надежда.

В Итаке, недалеко от нас, жил простой американец, квалифицированный, но рабочий… Обычно он работал по две смены, потом приходил домой, выпивал виски, смотрел телевизор, падал на пол – это был его обычный путь. С утра он вставал как ни в чём не бывало, бодрый, без тени негатива, потому что на работу надо являться здоровым и активным, иначе попадёшь в чёрный список, и тебя уволят. С этим человеком у нас как-то состоялся разговор. Он сказал следующее: – Я просто поражаюсь – чего мы ссоримся с русскими? Мы живём на разных континентах; каждый на своём. Я – простой человек; какие претензии у меня могут быть к Советскому Союзу? И какой русский рабочий может иметь претензии к Америке? Бред! Почему нельзя жить нормально? Я не хочу, так сказать, участвовать в каких-то бойнях и так далее. Вот взгляд простого человека – недоумение, зачем конфликтовать со страной, которая находится совершенно в другом географическом измерении, да и вообще, невозможно же найти общий язык со всеми…