Дневник. 1901-1921

Я боюсь ничтожных разговоров, боюсь идиллии чайного стола, боюсь подневольной, регламентированной жизни. Я бегу от неё. Но куда? Как повести иную жизнь? Деятельную, беспокойную, свободную. Как?

Я еще не видел умного человека, который был бы самоуверенным

Все мысли, какие приходят в голову, вялы, бесцветны, бессодержательны, – мышление не доставляет, как прежде, удовольствия… Хорошая книга не радует, да и забыл я, какую книгу называл прежде хорошей. Раньше, когда находили на меня такие настроения, я их утилизировал, извлекал из них наслаждение, – я носился с ними, гордился, миндальничал, а теперь – просто бессилие и больше ничего.

Даже в его жадности к жизни было странно напряженное. Как будто он принуждал себя к жадности, насильно вызывал у себя аппетит.

В 4 часа пойду к Лизе и попрошу её научить меня шить. Она хотела, чтобы я стал её расспрашивать, почему ей нужно, чтобы мы расстались. В этом кокетстве много искренности, но теперь меня интересует одно – чтоб она научила меня шить.

... Читаю, читаю глупо, бессистемно, не дочитывая до конца… В 2 часа обед. За обедом узнаю, что Бог помогает хорошим людям, а скверным не помогает. Съедаю огромное количество слив, яблок и валяюсь на диване.

Прежде, записывая веденье дневника, я уславливался с собою: он будет глуп, будет легкомыслен, будет сух, он нисколько не отразит меня – моих настроений и дум – пусть! Ничего!

Жизнь моя подходит к концу. И утро, и полдень, и вечер мои позади. [...]  И мне всё чаще вспоминаются строки любимого моего Уолта Уитмена: «Стариковское спасибо, – пока я не умер, за здоровье, за полуденное солнце, за этот неосязаемый воздух, за жизнь, просто за жизнь… За любовь, за дела и слова, за книги, за краски и формы [...] Спасибо, говорю я, — весёлое спасибо!

Все другие мои сочинения до такой степени заслонены моими детскими сказками, что в представлении многих читателей я, кроме «Мойдодыров» и «Мух-Цокотух», вообще ничего не писал.