Борн

Люди с сумками всегда куда-то идут. Люди с сумками – это люди с целями.

«Мир сломан, я не знаю, как его починить»

Что, если я – одинок? Что, если я – бессмертен? Что, если меня никто не создавал?

Когда я показала ему фотографию ласки в одной старой энциклопедии, он ткнул в нее щупальцем и сказал:
– Ооооо! Длинномышь!

Человеческий разум любыми способами пытается себя защитить, возводя крепостные стены, и некоторые из этих крепостей становятся ловушками.

Люди слишком много всего говорят друг другу, думая, что это важно, а потом сожалеют о сказанном. Но сказанное уже не вернешь, оно становится частью твоей жизни, и сколько бы ты ни пыталась это игнорировать, ничего не получается.

Если бежишь просто так, а не потому, что должен, бег становится на удивление приятной штукой.

Ума счастье не прибавляет.

Мы оставались беженцами, перебирающимися из лагеря в лагерь, из страны в страну, в попытке обогнать распадающийся мир. Вот только мир разваливался сразу везде.

Теперь Борн узнал, что его можно ранить. Что он уязвим. Кончилась беззаботная детская радость. Кончились дурачества. Потому что теперь в нем затаится определенное знание: он может умереть.

в те первые дни Борн казался мне своего рода чистым листом, на котором я вознамерилась написать только правильные слова.

- Бесовская, - произнес Борн, захваченный видом неба. - Бесовская. Безмерная. Безумная. Бездна.

...обманчивая власть раскаяния, заставляющая нас считать, что силой своего убеждения, силой чувств мы можем все исправить, хотя на самом деле мы ничего не можем.

На самом деле люди никогда не жили в мире. Во всей жестокой истории никогда не существовало прочного мира, а это как раз и означает, что никакого мира не существовало. Из чего, в свою очередь, вытекает, что люди – неразумные животные.

– Что они такое? – спросил Борн. – Они… свет, вроде света Балконных Утесов? Или… электрические огни? Кто их включает?

Похоже, что бы он ни читал в своих книжках, о звездах ему там ничего не попалось. Совсем ничего.

– Никто их не включает, – ответила я, понимая, что одним махом отбросила тысячелетнюю историю религий, но отступать было поздно.

В центре звездной карты Борна появилось одно большое солнце, тоже на верхушке стебелька. Борнова космология приобрела еретический привкус. Он оказался то ли символистом, то ли метафизиком, а может, и просто глупцом.

Я решила рискнуть и посетить промышленную зону к северо-западу от Балконных Утесов. В этом лабиринте складов и проржавевших остовов цехов прятались многочисленные провозвестники смерти: безразличные, опустелые, молчаливые. Дымовые трубы, задушившие этот город. Конвейеры, завалившие мир ненужными товарами, но нас заставляли верить в их нужность.

То, что Морд мог когда-то быть человеческим существом, казалось какой-то далекой-предалекой правдой из тридевятого царства. Но именно его способность летать заставляла часть горожан верить, что все мы давно умерли и находимся на том свете. То ли в чистилище, то ли в аду. Кое-кто из поклоняющихся Морду намеренно приносил себя ему в жертву, и отнюдь не сидя в шезлонге, раззявив рот с недожеванным крекером. Ведь если вы уже мертвы, какая, в сущности, разница?

Каждый из нас хочет быть личностью, хотя никто не знает, что это такое.