Цитаты из книги Pragnienie

Не секрет, что для женщины пребывание в старом теле сродни тюремной клетке.

Разница между дикарем и цивилизацией определяется умением усмирять самые низменные инстинкты.

Мудрость цивилизованного человека как раз и состоит в умении обуздать свои желания, отвергнуть их и растоптать. В противном случае англичанин окажется ничем не лучше какого-нибудь эскимоса или ирокеза по имени Микель.

Голубые глаза Джерролда оттеняли широченные черные брови на узком лице, отчего казалось, что это не брови вовсе, а два мотылька, острожно сложивших крылья и замерших в ожидании удобного момента, чтобы взлететь.

— Но чувствительность, не отточенная моральным самосовершенствованием и дисциплиной ума, очень быстро превращается в чувственность, а следом за этим — и в порок.

Но, как обнаружил для себя писатель, одно дело - прославлять семью и совсем другое - жить семейной жизнью.

...человек живет только благодаря тем, кто его любит.

А знаешь, чем так притягательна Арктика? Там нет женщин!

Ранним утром 18 октября 1866 года он проснулся в своей теплой постели, повернул голову и увидел, как льется через окно красный и теплый рассеянный свет. И на него сошел великий покой, и тело его умиротворенно вытянулось, и, теперь уже точно зная, что он был хорошим человеком и стольким помог, он тихо умер.

Мы все страдаем от непомерных аппетитов и желаний. Но только варвар пойдет на всё, лишь бы удовлетворить их.

Казалось, работа пожирает его душу. Талант или гениальность - разве не они заставляли его упорно вычерпывать себя без остатка? Это было похоже на раскопки, которые он будет продолжать до тех пор, пока не натолкнется на свой скелет.

Самое страшное чувство безнадежности в этой жизни может быть вызвано только лишь отношениями с женщиной.

- Я хочу перемен, Уилки, а вынужден жить дома со своей женой. Вот Христос был хорошим человеком, но разве он жил с женщиной?

У дикаря - и душа-дикарка, скрытная, лживая и жестокая.

- Я буду играть так, как считаю нужным, и будь что будет. - Она гордо вскинула голову, и на щеках её заиграл румянец. «Гибель неизбежна, да пребудет гибель, может, и во благо», - продекламировал Диккенс. Он опять не смог удержаться от лицедейства. <...> Эллен было всё равно, она даже не слышала, что ответил Диккенс. Она смотрела на его руки, когда он декламировал. Так вскидывает крылья дикая птица, попавшая в клетку.

Мысли заговорили сбивчиво, а потом стали вылетать, словно искры от костра; одно слово цеплялось за другое, и на бумагу потекли фразы. Он знал: именно так случались войны, революции, заговоры, любовные отношения и именно так писались книги. И тем не менее Диккенс никак не мог освободиться от чего-то такого, что не имело словесного выражения. Душа его разрывалась от невыразимого.

Взвесив свои шансы, он понял, что их у него нет. Что-то сломалось между ними, и это невозможно было исправить ни словом, ни поступком. Всё это болезненно воспринималось домочадцами. Казалось, склоки разносились как инфекция - склоки между мальчиками и девочками, между старшими и младшими, между гувернанткой и слугами, словно в доме поселился злобный, разрушительный дух, и даже мебель отказывалась подпирать стены. Это было какое-то нескончаемое несчастье, которое невозможно было остановить.

Чернокожий ребенок никогда не вырастет белым человеком.

Иные женщины хотят, чтобы им дарили цветы, но лично я претендую на лавры.