Конец игры

Удивительно отличный роман. Я даже "пятерку" поставил, что с более-менее современными романами случается у меня крайне редко ("современными" - с глобальной точки зрения, конечно же, потому что написан он в 1984 году, а события в нем разворачиваются в 1980-м). Начало здесь, правда, несколько аморфное и только где-то после четверти книги всё и разворачивается... Да так... мощно-тонко-психологично-постепенно разворачивается, что (также постепенно) понимаешь -а ведь автор-то умница и молодец... Темной, глубокой летней ночью главный герой, придя домой и обнаружив пьяную полуголую жену, которая к тому же слишком много наговорила на себя, в состоянии аффекта убивает её, потом, опомнившись, понимает, что у него есть железное алиби (хотя и мелькают в параллели мысли о покаянии и сдаче себя в руки правосудия, но нет, мол, он ещё не снял тот самый фильм, который будет ого-го, какой фильм (ибо наш герой по профессии -режиссер), понимает-вспоминает, что он направлялся, было к матери, которая накануне просила его зайти к ней (и свидетели же есть, что к ней собирался). Идёт к матери, рассказывает все как есть... Мать все понимает и помогает ему. И все вроде гладко проходит... И прошло бы, кажется, да только капитан, расследующий это дело оказался больно уж скурпулезно-профессиональным профессионалом (не хуже того же Раскольниковского следователя Порфирия Петровича из Достоевсковского "Преступления и наказания"), слишком быстро припершим к стенке неопровержимыми уликами 31-го летнего сына и его 56-нюю маму... И что дальше? Дальше жертвенная мама берет все на себя, уверенным и бескомпромиссным взглядом сверкнув на сына (мол, даже не дёргайся)... Сына оправдывают, он конечно рефлексирует и, вроде как, оправдывает себя в своих же глазах (кино же великое будет снято) и вообще... Капитан всё понимает, и мельком говорит ему об этом... Мама же больше в книге никак не упоминается... Вот такая история... Это, если коротко... Если не коротко - надо просто прочитать, увидеть (все нюансы и психологические цепочки событийностей) и переварить сей весьма грамотный текст...

Вся корчма была как одна семья. Обнимались, целовались, пели, горланили; сметаны были все барьеры, позабылись все споры и раздоры – мы ведь словаки, земляки, товарищи, все! По крайности, в данный момент. Зачем веселье портить? Ради чего? Неужто потому, что у нас взгляды разные? 

"Конец игры" Душан Митана моментами мне лично показался скучноватым. Такой период есть как минимум в каждой второй книге, но обычно это ощущение с тобой надолго не остается. Здесь же было немного по-другому. Почему-то сама развязка и история целиком не смогли компенсировать мне несколько страниц бездумного, быстрого чтения, где цель была одна – наконец добраться до точки, которая вернула бы мне интерес к книге. По большей части, дело, скорее всего, было в переводе, а, может, и в оригинальной структуре языка Митана, который для меня оказался непривычным и очень, очень неудобным. Повествование уж больно быстрое, резкое, предложения длинные, насыщенные не одним действием и не одним персонажем, и лично я за всей катавасией совсем не поспевала. Хотелось разделить их на части, укоротить, придать тексту больше системы.

Сама идея романа, конечно, очень понравилась. Довольно предсказуемый конец, отсылки максимально просты для понимания, и этим она и хороша. Акцент на пристрастиях Славика и Герены, описания их ванной рутины, без которых их жизнь была бы невозможна, позволил обрисовать их портрет еще в самом начале. Моменты очень запомнились, и, как считаю, сделаны были абсолютно не зря. Персонажи живые, настоящие, но торопиться выстраивать определенное мнение о каждом из них до конца книги не стоит, это и удивило. Все так же, как и в реальной жизни – жди критической ситуации и сразу поймешь, каков он, человек, находящийся рядом с тобой.

Кризис Славика подчеркнут очень хорошо. Поверхностное самопознание, желание перекроить себя, такое навязчивое, очень срочное, после чего, кажется, счастье уже на пороге, лишь сними маску и стань собой. Но все мы пониманием, что он ошибся, его притворство привело к непоправимому, и душе его уже вряд ли что-то поможет.