Тайна старого фонтана

Меня больше не волнует мнение других людей. Сколько можно? Они могут думать все, что пожелают

У времени есть ответы не на все вопросы.

Ведь то, что человек однажды стал жертвой, не значит, что он никогда не станет преступником.

— Забавно, ты замечала, Лили, как самозащита может казаться признанием вины? Чем больше человек говорит о своей невиновности, тем более виноватым кажется.

Но человеческое сердце — странная штука. Она держала его на замке, а оно открывалось людям снова и снова.

Вивьен была волшебной лампой для них — прикоснись к ней, и желание исполнится.

трофей блестел в руках, будто она несла в руках само солнце

Он давал силы и приводил в порядок мысли, сопровождал ее в потоке дней и ночей, увлекая за собой, как стремительный ручей несет опавший листок, без промедлений и остановок.

Чем выше восходила ее звезда, тем выше были проценты, на которые он рассчитывал. Сегодня она достигла стратосферы.

Этот голос огрубел от страданий. Будто демон вселился в нее…

жидкость дает фонтану такие необходимые жизненные силы, а он жадно глотает их, как заключенное в подземелье дикое опасное существо.

Даже чопорная миссис Бригам в своем аккуратно выглаженном платье и шляпе, похожей на корзину с фруктами, тряслась от восторга.

Вивьен старалась не сутулиться, отец запретил. Лучше быть мертвой, чем горбатой, сказал он.

Я уйду отсюда. Я выберусь. Я смогу, смогу… От этих мыслей даже исполосованная в кровь спина болела меньше.

Гилберт заставлял жену и дочь репетировать перед каждой проповедью. За ошибку или забытую строку он бил их: бестолковые, тупые женщины, пустые головы.

Гилберт Локхарт был превосходным священником. Прихожане обожали его. Каждое воскресенье Вивьен наблюдала, как он пожимает руки и раздает благословения, и поражалась, как меняется этот добрый и заботливый человек, когда возвращается домой.

дружелюбие — лучшая тактика

Фонтан у входа, расположенный среди дюжины кипарисов, после захода солнца кажется еще более мрачным. Я не знаю, почему он наводит такой ужас. Из него торчит уродливая каменная рыба с выпученными глазами, покрытая чешуей, словно коркой, ловящая воздух открытым ртом и окаменевшая в прыжке, будто на нее наложили страшное заклятие.

Здесь как в храме — перехватывающая дух красота с оттенком грусти. Я разглядываю изображения на своде — ангелы и мученики, слезы, объятия, весь набор человеческих страстей. В алькове у двери — искусное изображение Мадонны, склонившей голову в молитве, то ли благословляя, то ли оплакивая посетителей. А может, и то и другое.

Она слышит запах цветущего сада, представляет себе набухшие бутоны роз, что плетутся по аркам, розовые и душистые, лаванду и шнитт-лук, белыми и лиловыми пятнами пестреющие то тут, то там у высоких известняковых стен.