Земля Ульро

Настоящий атеист придерживается самых строгих этических правил, ибо его ближний не получит никакой посмертной компенсации и во время своего короткого пребывания на земле всецело зависит от милости или немилости других людей. Никакие возвышенные лозунги, никакая истина, никакая отдаленная цель не могут оправдать истязания отдельного человека. Поэтому настоящий атеист считает русский коммунизм виновным в поистине ужасных преступлениях… Подвергая гонениям религию, которую атеист признает достойным уважения порождением человеческого воображения и действенным средством, смягчающим мучительность жизни и смерти, коммунизм показал себя античеловеческой системой

Память считалась матерью всех муз: Mnemosyne, mater Musarum. Я убедился, что так оно и есть, что недостижимое совершенство зовет, искушает, ибо оно — сохранившаяся в памяти деталь: гладкое дерево перил, башни, которые видны сквозь просвет в зелени, луч солнца на воде того, а не иного озерного залива. Экстаз в стихотворении, в картине — из чего он рождается, если не из сохранившейся в памяти детали? И если дистанция — суть красоты, ибо благодаря дистанции действительность очищается (от воли к жизни, от всей нашей хищной жажды обладания и владения, как сказал бы Шопенгауэр, великий теоретик искусства как созерцания), то достичь ее можно тогда, когда мир является нам в воспоминании. Да, но и наоборот. Ведь мгновение и движение, протекание — не одно и то же. Они скорее оказываются противоположностями по отношению друг к другу, и группа мужчин и женщин на полотне Джорджоне, оставаясь вечно неподвижной, приобретает столько же выразительности, сколько потеряла бы, если бы это их мгновение промелькнуло подобно кадру из фильма. Прошлое как движение, как протекание (будет ли это прошлое страны, континента, цивилизации, знакомое нам по свидетельствам других, или же наше собственное прошлое) — край, в котором некогда живые люди становятся тенями. Века истории Ассирии и Вавилона, изложенные Гегелем на одной странице, могут служить карикатурным примером того, чтó случается с любым прошлым. А какая власть сумеет вернуть жизнь теням? Воображение вступает в борьбу с движением во имя мгновения, и все, что является взору в ясном свете, — это миг, вырванный, если можно так выразиться, из горла движения, как бы в доказательство, что на самом деле ни одно даже самое короткое мгновение не проходит, что аннигилирующая память вводит нас в заблуждение. Значит, наверное, матерь Муз — это другая, более живительная память, сросшаяся с Воображением. Произведения, черпающие материал из воспоминаний, в своих победах подобны композиции живых картин, а в своих поражениях — попытке «воспроизвести» движение: чувства, мысли, внутренние перемены героев, иными словами, фикцию, — и если автор заранее не предполагает, что будет рассказывать сказку, появляется какое-то бессилие, присущее бледному бытию теней.

Как понять, что вещи, очевидные нам, не очевидны другим? На скольких уровнях и в скольких вариантах мы открываем, что нам недоступно содержание чужого ума? Тогда нам становится не по себе — ведь если за одними и теми же словами, произнесенными в ходе разговора, скрываются разные знания, разное понимание, то слова, хоть и одинаковые, означают для нас и наших собеседников разные вещи. Тот, кто работал школьным учителем или преподавал в университете, мог убедиться в этом на опыте, когда ловил себя на упоминании мимоходом незнакомых ученикам фамилий или слов, заимствованных из греческого и латыни, значение которых следовало бы сперва объяснить. Но эти недоразумения, вытекающие из большего или меньшего запаса наших книжных знаний, — далеко не самые важные. Мы принадлежим нашему времени, прежде всего времени нашей молодости, и когда обнаруживается, что для следующих поколений оно такое же отдаленное и экзотическое, как эпоха Филиппа Красивого, — вот тогда-то нас и угнетает наша немота. Ибо как, каким словом передать то, что мы видели, чувствовали, что было для нас ужасающе конкретно?