Если бы меня попросили одним предложением сформулировать первое впечатление от этой книги, я бы процитировала саму себя и сказала вот что: "Иду я по лужку, пою песенку - ла-ла-ла - цветочки собираю, а тут меня по морде тапком хлобысть - и все". Нет, ну а что еще сказать? Ведь первая мысль: "О! Скандинавия! Круто! Трупы и снег, как у Хега или Теорина". Потом смотришь на издательство - "Самокат". Возникает вторая мысль: "О! Снег, горки, санки, вафли и добрые родственники, как у Парр". А потом начинаешь читать. И все.

Да, это книга о детстве в северной Швеции, где полно снега и санок. Но детство пришлось на 39-й год. А еще это детство не хорошей шведской девочки, умеющей ездить на велосипеде, рыбачить и съезжать с самых крутых горок с залихватским улюлюканьем, а изнеженной евреечки, бежавшей из захваченной нацистами Вены, оставившей на родине любящих маму и папу и мечты о будущем.

Наверное, книга не разбередила бы мне душу так сильно, если бы я знала, о ком она будет. Ведь кто предупрежден, тот вооружен, тот успеет выстроить вокруг сердца забор из "а вот другим было хуже", "ну, хоть не концлагерь, слава богу" и тому подобных фраз. А я в этот раз не успела. Я смотрела на старый уродливый купальник, на тесную каморку без книг, на порядок и походы в церковь так, будто я не знаю о миллионах умерших, так, будто мне 12, так, будто это моя единственная жизнь, и у меня другой не будет. И мне было больно. И все те правильные защитные слова, проговариваемые раз за разом в голове, не помогали, потому что заборы нужны до того, как по сердцу пройдут судороги, а в процессе от них никакого толку.

Тор сумела сделать меня выброшенной на берег рыбой, хотя рассказала счастливую историю. И я, конечно же, буду читать эту счастливую историю до конца. Ведь пока что за окном - 1940-й год, и надо продержаться еще 5 лет, чтобы все действительно закончилось хорошо.

Мы будем жить в доме с множеством комнат и большим садом. С настоящим садом с высокими деревьями, липами и каштанами. Почти как парк, не то, что здесь...

Признаюсь, я плакала над этой книгой. 1939 год. Австрия захвачена фашистами. Стефания и ее сестренка из еврейской семьи, а значит им надо бежать из страны. Родители не смогли выбраться, но они попытались спасти хотя бы своих дочерей. И вот она, Швеция, и две приемные семьи.

Когда тебе исполнится двенадцать лет, у тебя будет своя комната, - говорили мама с папой. Теперь ей двенадцать и у нее есть своя комната. Но не в том доме. Не в той стране.

Ты не знаешь языка. У тебя нет друзей. Тебе постоянно напоминают, что ты еврейка. Ты не можешь написать родителям, что тебе тут плохо. Они все равно ничего не смогут сделать. Ты должна радоваться уже тому, что можешь им писать. Мама уже не сердится на тебя. А это оказывается так хорошо - когда мама может рассердиться, а потом приласкать тебя… А еще ты боишься, что и в эту страну придут ОНИ. И снова придется бежать. КУДА?

В классе очень холодно, На перо дышу, Опускаю голову И пишу, пишу. Первое склонение — Женский род на «а», Сразу, без сомнения, Вывожу — «война». Что всего существенней Нынче для страны? В падеже родительном: Нет — чего?— «войны». А за словом воющим — Мама умерла... И далекий бой еще, Чтобы я жила. Шлю «войне» проклятия, Помню лишь «войну»... Может, для примера мне Выбрать «тишину»? Но «войною» меряем Нынче жизнь и смерть, Получу «отлично» я — Это тоже месть... О «войне» тот горестный, Гордый тот урок, И его запомнила Я на вечный срок... (Людмила Миланич)

Р.S.

Мама, приезжай и забери меня! Забери меня, иначе я умру

Самое главное, что есть в этой книге - искренность. Это далеко не первое произведение на тему спасения еврейских детей в годы Второй мировой войны, когда их принимали семьи в странах, незатронутых войной. Но ни разу мне не попадалось книги, где бы полностью отсутствовало любование (или немного самолюбование автора, обычно принадлежащего к той же национальности, которая спасает) героическим поступком приютившего. Здесь же этого нет совершенно. Две девочки из Вены, переправленные в Швецию, попадают в разные семьи, и каждая из этих семей не кричит на каждом углу, что они герои и моральный эталон. Младшую девочку Нелли взяла семья, у которой своих двое маленьких, кажется, чисто по доброте душевной. Женщина хотела даже взять двоих, потому что девочкам было обещано, что их не разлучат, но муж оказался против. Что - теперь он антигерой? Нет, просто подходил к вопросу с практической точки зрения: сложно и дорого. Вторая семья чрезвычайно набожная, что, конечно, создаёт сложности 12-летней Штеффи, исповедующей другую религию, но ещё сложнее ей общаться с сухой и неприветливой тётей Мартой. Зачем эта женщина брала ребёнка, если так и кажется, что девочка для неё лишь обуза? Оказывается, много лет назад умерла её дочка, почти такого же возраста. Со взрослыми разобрались, теперь о детях. Попав в школу, когда её шведский был ещё сосем в плохом состоянии, Штеффи надеялась, что её не будут из-за этого дразнить. Всё-таки шестой класс, уже не малыши. Но, конечно, так не получилось. Мгновенно не сложились отношения с Сильвией, королевой класса, избалованной гадкой девчонкой, и у Штеффи была масса неприятных моментов.

«Не-такая-как-вы-не-такая-как-вы», – эхом отозвалось в голове Штеффи. Это звучало как стук колес поезда на стыке рельсов. Она почувствовала слабость и головокружение.

Потихоньку всё налаживается. Жизнь на острове не так уж и плоха, если бы тут были папа и мама.

«На всех островах, – думала Штеффи. – На всех островах вокруг костров стоят и греются люди. На всех островах кого-нибудь из детей спрашивают, не замерз ли он. На всех островах смотрят на огни соседних островов». От этой мысли на душе у нее потеплело.

Выехать из ставшей немецкой Вены родителям никак не удаётся, а война подступает всё ближе уже и к Швеции... Тут-то Штеффи начинает понимать одно из главных правил тёти Марты:

Жизнь такая, какая она есть, и надо радоваться тому, что имеешь.