A Fine Balance

К этому времени он уже почти догнал нас: я отчетливо видела совершенно спокойное, бесстрастное выражение его лица, широко открытые глаза – взгляд устремлен на невидимый далекий объект где-то в космосе… Он не бежал, а казалось, поднимался над землей, предварительно подпрыгнув. Выглядело это так, словно он обладал прыгучестью мяча и подскакивал, отталкиваясь от земли, каждый раз, когда его ступня касалась земли. Шаги ровные, будто отмерялись ударами маятника. Одежда – привычный монастырский балахон и тога, довольно поношенные. Левой рукой он придерживал складки тоги, наполовину скрывавшей его фигуру. В правой держал пхурбу (магический кинжал); рука слегка двигалась в такт шагам, словно опиралась на посох, словно кинжал, острие которого держалось над землей, прикасался к ней и поддерживал бегуна. Слуги спешились и поклонились до земли ламе, прошествовавшему перед нами, а он продолжал свой путь, явно не заметив нашего присутствия. Не довольно ли сделано уступок местным обычаям; подавив желание остановить путешественника, я пожалела об этом – все же, так или иначе, я должна увидеть больше. Приказываю слугам снова сесть на лошадей и следовать за ламой. Он ушел довольно далеко, но, не пытаясь догнать его, мы не давали расстоянию между нами сократиться; мы с сыном наблюдали за лунг-гом-па и в бинокль, и невооруженным глазом.

Вскоре и дети узнали, что тетя Дина уезжает. Поначалу они растерялись, а потом разгневались. Ксеркс спрятал ее сумку с криком: «Нет, тетя! Ты не бросишь нас!» Когда же она пригрозила, что уедет без сумки, Зарир в слезах вынул ее из тайника.
— Вы всегда сможете меня навещать, — успокаивала Дина племянников, обнимала их и утирала слезы. — По субботам и воскресеньям. Или на каникулах. Вот будет веселье! — Эта перспектива привела их в восторг, но они сказали, что хотели бы видеть ее каждый день.
На следующее утро после переезда Дина навестила родственников Рустама — дядю Дараба и тетю Ширин.
— Дараб! Только посмотри, кто к нам пришел! — взволнованно закричала тетя Ширин. — Наша дорогая Дина! Проходи, дитя мое, проходи!
Дядя Дараб вышел к ним еще в пижаме и обнял Дину, говоря, как они долго ждали ее.
— Прости за мой вид, — извинился он, садясь напротив и широко улыбаясь.

В более современных библиотеках были музыкальные комнаты. А еще там были пластиковые столы, флуоресцентное освещение, кондиционеры, ярко окрашенные стены, и всегда много народу. Дине эти библиотеки казались холодными и негостеприимными, и она заходила туда, только если хотелось послушать музыку. Музыку она знала плохо. Несколько имен — Брамса, Моцарта, Шумана и Баха — она помнила с детства: тогда отец сажал ее на колени, включал приемник или ставил пластинку и говорил: «Музыка помогает забыть тревоги этого мира, правда?» И Дина серьезно кивала головой. Пластинки в библиотеке она выбирала наугад, стараясь запомнить те, которые ей нравились, чтобы послушать их еще раз. Дело было не из легких: симфонии, концерты и сонаты отличались только номерами, перед которыми стояли буквы Op., или K., или BWV [BWV — «Каталог работ Баха», общепринятое сокращение с немецкого.], и она не знала, что это значит. Если ей везло, она находила пластинку с именем, отзывавшимся в ее памяти, и, когда начинала звучать знакомая музыка, на какое-то время погружалась в прошлое, и ее пронзала боль узнавания, будто к ней возвращалась некая утраченная часть.

Переполненный под завязку утренний экспресс замедлил ход, а потом неожиданно с силой дернулся, словно задумал вернуть себе прежнюю скорость. Из-за его обманного движения пассажиры не устояли на ногах. Выступ из облепивших подножки людей раздулся, как готовый лопнуть пузырь на кипящем супе. Манек Кохлах держался за поручень, и потому не упал. Чей-то локоть выбил у него из рук учебники. Рядом худощавый юноша повалился на сидящего напротив него мужчину. Сверху на них упали книги. Толстый том стукнул юношу по спине.
— Ух! — вырвалось у него.
Юноша и мужчина — его дядя — со смехом возились, пытаясь освободиться друг от друга. Ишвар Даржи — человек с изуродованной левой щекой — помог племяннику сесть.
— Ты в порядке, Ом?
— Все хорошо, если не считать моей бедной спины, — ответил Омпракаш Даржи, поднимая две книги в оберточной бумаге. Прикинув на руках их вес, он огляделся, ища владельца.

Вечером, когда отец с закрытыми глазами отдыхал на крыльце, Омпракаш подкрался и стал массировать ему ступни, как — он видел — делала мать. Нараян вздрогнул и открыл глаза. Он увидел у своих ног сына, улыбнулся и протянул к нему руки. Омпракаш бросился в объятия отца, обхватил ручонками его шею, и так они некоторое время сидели обнявшись, не произнося ни слова. Нараян разомкнул пальцы сына, понюхал их, а затем протянул ему свои.
— Видишь? Мы одинаково пахнем. Это честный запах.
Сын понимающе кивнул.
— Папа, а можно я еще разомну тебе ноги?
— Можно.
Нараян с нежностью смотрел на сына, который разминал ему пятки, растирал ступни, массировал каждый палец по отдельности, подражая методичной манере Радхи. Рупа и Радха стояли незаметно в дверях, радостно улыбаясь друг другу. Еженедельные уроки по кожевенному делу продолжались еще три года. Омпракаша научили обрабатывать кожу солью, собирать плоды миробалана и делать из него раствор для дубления. Он научился изготовлять красители и наносить их на кожу. Это была самая неприятная часть работы — его сразу начинало тошнить.

После Омпракаша родилось еще трое дочерей. Двое выжили. Их назвали Лила и Рекха. Сладости уже не раздавали.
Нараян стал учить сына читать и писать, совмещая занятия с шитьем. Сам он сидел за швейной машиной, а сын рядом с грифельной доской и мелом. К пяти годам Омпракаш умел пришивать пуговицы, имитируя манеру отца — облизывал нитку и вдевал ее в игольное ушко, или мастерски втыкал иголку в ткань.
— Он весь день с отцом — как пришитый, — удовлетворенно ворчала Радха, глядя на обожаемых мужа и сына.
Ее свекровь наслаждалась, наблюдая эту картину.
— За дочерей отвечает мать, а сыновей воспитывают отцы, — заявила Рупа с таким видом, будто на нее снизошло откровение. Радха так к этому и отнеслась и серьезно закивала.

Теперь предстояла подготовка к свадьбе. По настоянию Нараяна, от некоторых традиционных расходов отказались — он не хотел, чтобы семья Радхи пожизненно влезла в долги к ростовщикам. Он принял от них только шесть медных кувшинов: три с выпуклым дном и три — с плоским.
Рупа была в ярости.
— Разве ты что-нибудь смыслишь в такой сложной вещи, как приданое? Ты что, раньше женился?
Дукхи тоже разволновался.
— Шесть кувшинов — это мало. Нам положено больше.
— Когда в нашей касте женились с приданым? — спокойно произнес Нараян.
— В высших кастах так принято, значит и у нас можно.
Но Нараян стоял на своем, и Ишвар его поддержал.
— Научились городским штучкам, — ворчала расстроенная мать. — Забыли наши обычаи.

До нужного места они добрались через два с половиной часа. На родителей девушки, да и на всю деревню произвел большое впечатление автобус и многочисленность делегации. Тридцать восемь гостей стояли, не зная, что делать. В доме не хватало места для такого количества людей. После тягостных переживаний Дукхи отобрал семерых, в том числе своих лучших друзей — Чхоту и Дейарама. Падма и Савитри тоже удостоились войти внутрь, а Амбе, Пьяри и еще тридцати одному несчастному пришлось остаться снаружи и наблюдать за событиями через открытый вход.
А внутри счастливчики пили чай с родителями и рассказывали о путешествии.
— Дорога была очень красивая, — рассказывал Дукхи отцу девушки.
— Но вдруг автобус громко затарахтел и остановился, — вмешался Чхоту. — Завели его не сразу. Мы боялись опоздать.
Мало-помалу родители стали сравнивать родословные и рассказывать разные семейные истории. Рупа сдержанно рассказала матери девушки об успехах Нараяна:
— У него много клиентов. Все хотят шить одежду только у него. Как будто в округе нет других. Мой бедный сын работает с утра до вечера — все шьет и шьет. Но его новая, дорогая машина очень хорошая. На ней можно шить удивительные вещи.

Дукхи не хвастался успехами сына, держался скромно, лишь изредка позволяя себе удовольствие поговорить с друзьями, когда они покуривали, сидя под деревом у реки. Постепенно его сын стал богаче многих деревенских жителей из высших каст. Нараян на свои деньги выкопал новый колодец в той части деревни, где жили неприкасаемые. Взяв в аренду землю, на которой стояли две хижины, он выстроил на их месте отличный дом — таких в деревне было всего семь. Дом был настолько большой, что в нем хватило места и для родителей, и для мастерской. «Да и для жены с детишками хватит», — любовно думала Рупа.
Родители предпочли бы первым женить старшего сына, но, когда они об этом заикнулись, Ишвар ясно дал понять, что женитьба его не интересует. К этому времени Рупа уже понимала, что заставить сыновей делать что-то насильно — пустое дело. «Усвоили городские привычки, — ворчала она. — Забыли наши — деревенские». И тогда она переключила внимание на Нараяна. Навели справки, и оказалось, что в соседней деревне есть подходящая девушка. Назначили смотрины — семейство жениха должно было навестить семью невесты. Рупа проследила, чтобы Амба, Пьяри, Падма и Савитри поехали тоже. Подруги все равно что семья, упорствовала она. Ишвар ехать отказался, но прислал автобус «Лейленд» с двадцатью семью местами, чтобы поместилась вся компания.

«Единственное средство защиты — в соблюдении священных законов дхармы, — советовали пандиты. — В мире каждому отведено определенное место, и если помнить об этом, то можно все вынести и пройти невредимым сквозь Тьму Кали-юги. Но стоит осквернить закон, нарушить порядок, и тогда трудно даже представить, какие беды обрушаться на мир». Согласие было достигнуто, и в деревне резко участились порки неприкасаемых — таким образом, тхакуры [Тхакур — один из титулов в индуистской феодальной иерархии, ими могли быть землевладельцы или брахманы.] и пандиты пытались навести в мире порядок.

Дина в испуге перечитала письмо. Портные работают только три недели, и уже неприятности с хозяином. Может, стоит показать письмо Нусвану и попросить совета? Нет, Нусван отнесется к этому слишком серьезно. Лучше не обращать на письмо внимания и осторожно продолжить работу. Теперь у нее не оставалось выбора — следовало посвятить во все портных, донести до них, как важно соблюдать полную осторожность.
Она обсудила ситуацию с Ишваром. Вдвоем они сочинили байку, которую решили рассказывать сборщику квартплаты, если тот увидит, как портные входят в квартиру или выходят из нее. Они якобы приходят убирать и готовить — вот и весь сказ.
Омпракаш был оскорблен.
— Я портной, а не слуга, который моет полы и сметает пыль, — сказал он, когда они вечером ушли с работы.
— Не будь ребенком, Ом. Эту историю сочинили, чтобы избежать неприятностей с домовладельцем.
— У кого неприятности? У нее. Тогда зачем мне волноваться? Она нам не выплачивает даже достойное жалованье. Умри мы завтра, она тут же отыщет новых портных.
— Почему ты сначала говоришь, а потом думаешь? Если Дину-бай вышвырнут из квартиры, нам негде будет шить. Что с тобой? С тех пор как мы приехали в этот город, это наша первая приличная работа.
— И что, я должен прыгать до потолка? Разве эта работа спасет нас?
— Но мы работаем всего три недели. Терпение, Ом. В этом городе много возможностей, твои мечты еще сбудутся.

— Только подожди, я узнаю адрес компании.
— Каким образом? Думаешь, она тебе скажет?
Омпракаш вернулся в заднюю комнату и вынес оттуда большие, острые ножницы. Сжимая ножницы обеими руками, он театральным движением проткнул ими воздух.
— Приставим эти ножницы к ее горлу, и она все расскажет.
Дядя дал ему подзатыльник.
— Что сказал бы твой отец, услышь он тебя? Глупые слова вылетают из твоего рта, как строчки из швейной машины. И такие же небрежные.
Омпракаш стыдливо убрал ножницы.
— И все же в один прекрасный день она перестанет быть посредником. Я прослежу ее путь до фирмы.
— Не знал, что ты умеешь проходить сквозь запертые двери, как великий Гогия Паша. Или Омпракаш Паша? — Ишвар прервал речь, чтобы затянуться, выпустил дым через нос и улыбнулся, глядя на сердитое лицо племянника. — Послушай, так устроен мир. Некоторые — в центре, другие — на обочине. Чтобы мечты взрастали и приносили плоды, нужно терпение.
— Терпение нужно, когда отращиваешь бороду. А тех денег, которые она нам платит, не хватит даже на масло и дрова на наши похороны. — Омпракаш яростно почесал голову. — И почему ты в разговоре с ней прибегаешь к такой дурацкой интонации, словно ты неотесанный увалень из глубинки?
— А я такой и есть, — сказал Ишвар. — Человеку нравится чувствовать себя главным. И если мой тон помогает Дине-бай чувствовать себя лучше, что тут плохого? — Наслаждаясь последними затяжками от гаснувшей сигареты, он повторил: — Терпение, Ом. Некоторые вещи не изменишь, их надо просто принимать.

Вскоре Дина заметила, что портные сбавили рабочий темп. Участились перерывы, во время которых они выходили на улицу и покуривали биди. «Все, как обычно, — подумала она, — как только завелись деньжата, прежний пыл угас».
Дина вспомнила наказ Зенобии и миссис Гупта — быть строгим руководителем. Она собралась с духом и сказала твердым, на ее взгляд, голосом, что работа затягивается.
— Не стоит волноваться, — успокоил ее Ишвар. — Закончим к сроку. Но, если хотите, мы, чтобы не отрываться, можем курить на рабочем месте.
Дина не терпела табачный дым, кроме того, случайная искра могла прожечь дырку в ткани.
— Лучше бы вам нигде не курить, — сказала она. — От табака бывает рак легких.
— Вот уж не повод для беспокойства, — возразил Омпракаш. — Этот город, где все так дорого, сожрет нас живыми.

В понедельник ровно в восемь часов утра Даржи приехали на такси, захватив с собой швейные машины.
— Купили в рассрочку, — похвастался Ишвар, с гордостью похлопывая по «зингеру». — Через три года выплатим кредит, и они будут наши.
Деньги портные потратили на первый взнос, и Дине пришлось расплатиться с таксистом.
— Вычтите это из нашего недельного жалованья, — сказал Ишвар.
Швейные машины внесли в заднюю комнату. Там мужчины приладили приводные ремни, проверили натяжение, установили катушки и для проверки прострочили несколько швов на свободном лоскуте. Через пятнадцать минут они были готовы к работе.
«И как они работали! Бесподобно», — думала Дина. Педали качались, маховое колесо жужжало, иголки плясали аккуратными, узкими стежками на ткани, и постепенно развертывающиеся рулоны материи преображались в рукава, воротнички, лифы, спинки, складки и юбки.
Дине постоянно приходилось напоминать себе, что она здесь начальник. Я не должна работать наравне с ними. Но держалась она всегда поблизости, осматривала законченные детали, подбадривала, давала советы. Всматривалась в склонившиеся над шитьем насупленные лица работников. Ее заинтересовали длинные ногти на мизинцах — ими они соединяли швы, загибали складки. «Изуродованная щека Ишвара — просто нелепость, — решила она, — откуда это могло взяться?» Ишвара нельзя было представить участником поножовщины. Его улыбка и забавные усики смягчали впечатление от уродства. Дина перевела взгляд на молчаливого Омпракаша. Тощий, кожа да кости, весь словно из острых углов, он казался механическим продолжением машины. «А ведь он хрупкий, как хрусталь, — подумала Дина с жалостью. — И эти напомаженные волосы — надеюсь, он не испачкает ткань».

В течение нескольких дней тетя Ширин знакомила Дину с будущими клиентами. В каждом доме Дина с волнением стояла рядом с тетей, робко улыбалась и старалась запомнить имена и наставления по работе. Почти все новые заказы тетя Ширин передала ей.
Через неделю Дина запротестовала:
— Я не могу взять столько заказов и лишить вас заработка.
— Дитя мое, ничего ты меня не лишаешь. Нам двоим хватает и пенсии Дараба. Я и без того собиралась бросить шитье — трудно становится. Смотри, не забудь эту новую выкройку.
Помимо заказов, тетя Ширин снабдила Дину информацией о клиентах, которая могла бы помочь ей в общении с ними.

— Я могу хоть сейчас отправиться в «башню молчания» и отдать себя на растерзание стервятникам, если это доставит тебе удовольствие.
— Бесстыдница! Как можешь ты такое говорить! Это богохульство! Я всего лишь хочу, чтобы ты поняла, как тебе повезло. Ты можешь жить полной жизнью, вновь выйти замуж, иметь детей. Или ты предпочитаешь всю жизнь просидеть на моей шее?
Дина промолчала. А на следующий день, когда Нусван был на работе, она стала перевозить свои пожитки на квартиру Рустама.
Руби пыталась остановить золовку, бегала за ней из комнаты в комнату и умоляла:
— Ты ведь знаешь, какой твой брат вспыльчивый. Иногда он не думает, что говорит.
— И говорит не всегда то, что думает, — ответила Дина, продолжая паковать вещи.
Вечером Руби рассказала обо всем мужу.
— Ха! — язвительно фыркнул Нусван — достаточно громко, чтобы его слышала Дина. — Пусть уходит, если хочет. Посмотрим, на что она будет жить.
После обеда, когда все еще сидели за столом, Нусван, откашлявшись, заговорил:
— Мой долг как главы семьи сказать, что я не одобряю твои действия. Ты совершаешь большую ошибку, о которой потом пожалеешь. Знай, мир суров, но я не стану умолять тебя остаться. Если образумишься, двери моего дома всегда открыты для тебя.
— Благодарю тебя за эту речь, — сказала Дина.

Вечером, когда Дина показала письмо Нусвану, он пришел в ярость.
— Твой домовладелец — сущий разбойник! Со дня смерти Рустама и трех месяцев не прошло, а этот змий уже к прыжку готовится. Номер не пройдет! Квартиру надо сохранить.
— Хорошо, на следующей неделе я перееду туда, — сказала Дина.
— Я не это имел в виду. Живи здесь и год, и два — сколько пожелаешь. Но не теряй право на жилье! Попомни мои слова, недалеко время, когда квартиру в нашем городе ни за какие деньги не найдешь. А жилье в старом доме, вроде твоего, будет на вес золота.
— Ты прав, — сказала Руби. — Я слышала, что сыну Путли Мааси один залог обошелся в двадцать тысяч рупий. И ежемесячная плата — еще пятьсот.
— А моя плата… — начала Дина.
— Об этом не беспокойся, я заплачу, — перебил ее Нусван. — А мой адвокат ответит на письмо.
Нусван заглядывал в будущее: рано или поздно Дина вновь выйдет замуж. И тогда отсутствие квартиры может стать серьезным препятствием для брака. Ему совсем не хотелось, чтобы молодожены поселились у него. Тогда проблем не оберешься.

Вскоре из своей комнаты вышла Дина, и к ней тут же обратился Нусван:
— Ты поедешь с нами — тут тебе оставаться нельзя.
— Конечно, — поддержала его Руби, пожимая руку невестки.
Дина согласно кивнула, пошла на кухню и собрала остатки плова. Руби с любопытством и даже с некоторым страхом следила за ней, а потом спросила: «Тебе помочь?»
Дина покачала головой.
— Зачем пропадать еде? По дороге домой отдадим ее нищему на углу.
Позднее Нусван, рассказывая о событиях этого дня, говорил, что его потрясло то достоинство, какое проявила сестра в тот страшный вечер.
— Она не выла, не била себя в грудь, не рвала на себе волосы, не делала ничего такого, что ожидаешь от женщины, пережившей такой шок, такую потерю. — Нусван припомнил и то, как мужественно вела себя в подобной ситуации мать, и какой распад, какая быстрая утрата личности последовали потом. Он надеялся, что с Диной такого не случится.

Она улыбнулась от этого воспоминания, но тревога быстро стерла улыбку с ее лица.
— Пойду — постараюсь узнать, в чем дело.
— Давай лучше я, — предложил Нусван.
— Ты не знаешь, где магазин, и дорогу, по которой ездит Рустам. Вы можете разойтись.
В результате пошли оба. Видя, в каком напряжении Дина, Нусван все время повторял: «Вот увидишь, найдется какое-нибудь простое объяснение». Она кивала и ускоряла шаг. Нусван с трудом за ней поспевал.
Уже перевалило за девять, и на улицах было тихо. В конце улицы, у магазина, где продают мороженое, на тротуаре стояли люди. Подойдя ближе, Нусван и Дина заметили среди них полицейских.
— Интересно, что здесь происходит? — сказал Нусван, тщательно скрывая свое волнение.
Дина первая увидела велосипед.
— Это велосипед Рустама, — произнесла она чужим голосом, прозвучавшим непривычно для ее ушей.
— Ты уверена? — Ответ Нусвану не требовался. На искореженном велосипеде целым осталось только седло. Нусван протиснулся сквозь толпу к полицейским. В голове у Дины что-то взревело, слова полицейских еле слышались, как будто они находились далеко от нее.
— Чертов водитель, — говорил помощник инспектора. — Сбил на грузовике человека и удрал. А несчастному, видно, конец. Голова всмятку. Но скорая все-таки повезла его в больницу.