Цитаты из книги Довгі часи

Старинная русская забава — преодоление меры, — как правило, сопровождается гнусностью такой величины и значения, что все вегетарианцы мира отдыхают спокойно. Ничего чудовищней русского мира в этом смысле универсумом не изобретено. Все русские — гении, а потому благородство и предельная низость в них уживаются прекрасно. Буквально под мазурку. Сегодня русский со слезами на глазах слушает ПХ. Завтра же, проснувшись поутру, пойдет жечь Кремль. И разгорячившись, повесит мать родную, проголосовавшую в прошлом месяце за партию власти.

Русский не знает собственности. Все, что есть в мире, — территории, культурные артефакты, идеи — или уже принадлежит ему по святому праву святости Русской земли, или случайно оказалось не в тех руках. Третьего не дано. Все культуры вторичны, и одна только Святая Русь первична. Все, что было до нее, на самом деле было после. А потому можно взять чужое и объявить своим. Хоть Крым, хоть Z, а хоть и Содом с Гоморрой, где ваша не пропадала.

Поражение стало великим прорывом. Победой, которую не перепобедить. Замешанная на гордыне, смерть стала шагом вперед. Тебе открылось, что смысл жизни по-русски — в отрицании меры. Русский мир ее не знает вовсе. И это его единственное мерило. Смысл — в презрении границ. Если литература, так величайшая. Коль революция — самая ужасная. Причем, прежде всего, для самих себя. И в этом главное условие. Всех на колени! Но и самим в грязь, в дно, в леденящий душу пиздец.

Но если уж русский благородства возжелает, вешайтесь все. Души прекрасные порывы моментально доходят до жертвоприношения. И на первый же удобный алтарь, который подвернулся под руку, русский помещает именно себя самого. Душу вывернет наизнанку. Разобьется на цитаты и осколки.

И все, только бы явить образец вечного русского покаянного постмодернизма. А когда визави, допустим, украинец, перед которым совершалось таинство покаяния, прослезится и встанет рядом на колени, чтоб породниться навеки, русский возьмет столовый ножик, да и перережет ему горло. И не со зла, а токмо от стыда и обиды на самого себя. Нож попадется, как назло, тупой. Да и когда ножи в Воронеже или Саратове бывали остры? Русский будет резать горло и думать о всяких пустяках. О ценах на морковку, о последнем скандале в Думе. О том, что в будущем году на вакацию стоит поехать в Таиланд. Об особенностях поэзии Фета и о Сергии Радонежском. О Пушкине успеет поразмышлять, прежде чем сдаться властям. А сидя в камере, станет рассказывать про тупость хохла, который ему поверил. Но в ближайшую же Пасху вспомнит о безвинно погибшем и непременно прослезится.

— Речь о том, что человек у руля стоит целую эпоху. И каковы результаты? Промышленность — в жопе. Деревня — умирает. Природа — гибнет. Медведей противники русского мира насилуют прямо на сибирских дорогах, выкладывая видео в мировую сеть. Бабло тратится неизвестно куда — одна Олимпиада чего стоит. Россия и коррупция теперь — близнецы-братья! Убей одну — вторая тут же развалится на хрен. Потому как иного механизма перераспределения денежных потоков не существует. Как и других способов практического взаимодействия сословий внутри одной державы. Модернизировав наше общество, ПХ мог бы лет за двадцать пять-тридцать построить постиндустриальный феодализм. Ну, хотя бы в каком-то виде, чтоб жить можно было. Хотя бы, как у Германа в фильме, помнишь? Вольно дышится в освобожденном Арканаре. Но Прекрасный вместо этого бесконечно углубил бездну между сословиями. Теперь Болотная и Кремль боятся в этой жизни только одного — собственного народа! Это о чем говорит? О том, что говорить уже не о чем, Вася! Просто не о чем! Ну и с войной этой гибридной, наконец, — Маршак снова плеснул в бокал ледяного белого сухого и сделал долгий глоток, — ПХ поставил страну таким раком, что теперь ее имеют и боком, и с подскоком, и с подвывертом. Я молчу уже о том, что мозги собственным гражданам засрал так, что их теперь вылечит только ядерная война. Какие санкции? Какая совесть? У них ресурсов внутренних для совести не осталось.

Ни в политической, ни в военной, ни в экономической плоскости эта задача решений не имеет. И даже если Прекрасного Хозяина (в дальнейшем — ПХ), гордость земли русской, хватит кондрашка, ничего существенно не изменится.

— Это ты к тому, что не он главный?

— К сожалению! Что бы ПХ сам по этому поводу ни думал, — заявил Маршак и выдавил на устрицу лимонный сок из половины лимона. — Скажу больше: мы считаем, что он вражеский агент влияния. Думаем, завербовали парня еще в часы его службы в КГБ. Впрочем, что ж тут такого? С кем не бывает. Россия не тех еще царей переживала. Настоящая проблема заключается в том, что с некоторых пор ПХ находится, мягко говоря, в психологически конфликтном состоянии. Именно это не дает ситуации разрешиться ни в ту, ни в другую сторону.

— То есть?!

— Смотри. С одной стороны, ПХ чувствует себя вражеским агентом, вроде 007, понимаешь?

— Джеймс, типа, Бонд?

— Вот-вот! Он четко знает, что по заданию мирового сионистского правительства должен разрушить Россию как последний оплот Чудесной правды на земле. И главное, — Маршак поднял руку с устрицей, — он с этим заданием уже практически справился. С другой стороны, даже его заокеанским хозяевам сейчас ясно, что за годы выполнения возложенной на плечи Прекрасного непростой задачи он успел свихнуться. В его спутанном сознании проснулись и бьют хвостами киты русского национального характера — самоупоение, самоуничижение и самоистязание.

— Откуда бы такие?!

— Это, в общем, то, что осталось от самодержавия, православия и народности. И вот, с одной стороны, ПХ берет Крым и начинает кампанию на Донбассе. Делает это, естественно, исключительно для того, чтобы развалить Россию, согласно пунктам секретного плана. А с другой — искренне, как ребенок, радуется Крыму, Донбассу, любой мало-мальски прорезавшейся духовной скрепе. Пусть и самой ничтожной, слабой, неуверенно дышащей и для пиндосов ничего не значащей. ПХ ей рад! Рад — и все тут! Представь себе, он нешуточно гордится своей работой!

— Да ладно!

— Точно говорю! И никому не позволит усомниться в том, что сделанное им сделано исключительно на благо Славянского Вселенского Универсума. Но, с третьей стороны, стоит только ему почувствовать истинное воодушевление, ощутить радость от очередной победы, стоит духовным скрепам победно заскрипеть на мачте панславизма, он тут же вспоминает, что не для того послан сюда сионистами. Не для того, млять, — кричит в нем его шпионская натура! И тут же, — Алексей яростно проткнул вилкой кусок сыра и запихнул в рот, — ПХ начинает гадить России не по-детски. Сыр, говорите?! В грязь ваш сыр! Персики?! В глину их, вместе с помидорами и креветками, в болота! Виски?! Свиньям виски, пусть сопьются, как Черчилль! Трусы с кружевами?! Настоящие русские бабы их все равно не носят, а геев — всех вон из Москвы! Балет пусть танцует Залдостанов, на то ему и фамилия такая дана. А стихи пускай пишет Лавров. Брызги гущи кофейной на блюдце, угадай, кем мосты сожжены? Угадай, где мосты, чтоб вернуться эмигрантам последней волны? — Маршак покачал головой. — Глубоко! Очень глубоко и органично копает министр иностранных дел. А что, если и в самом деле, дорогие мои, эта страшная третья волна станет последней? Больших талантов человечище. Но речь не о нем. Речь о том, что в одном известном питерском мальчике борются, условно говоря, Прекрасный Хозяин и Вовланд де Мордехай.

— Это как?!

— Да вот так! — Алексей взял со льда бутылку и еще плеснул в бокал. — А ты чего не пьешь?

— Я вино не очень.

— Как знаешь! Так вот. ПХ чувствует православие всеми фибрами своей души. Животных любит, детей обожает, за Россию-матушку — горой. Но еще со времен кэгэбэшных, теперь почти былинных, в нем как альтер эго живет Вовланд де Мордехай — маленький питерский сионист, ненавидящий все русское теми же самыми фибрами, которые упоминались выше.

— Да, но откуда этот сионист взялся в мальчике, любящем православие?

— Так в том-то и дело, — всплеснул руками Маршак, — что в каждом мальчике, особенно питерском, особенно любящем православие, он есть! — торжествующе сказал Маршак. — Без этого мальчика и православия никакого бы никогда не было. Понимать надо! Однако большинству русских людей удается достичь компромисса между этими двумя сторонами одной медали.

— За счет чего?

— Конечно, водка, — пожимает плечами Маршак. — А как ты думал? Без нее в этих условиях никак. И в случае с ПХ, конечно, его здоровый образ жизни играет с ним злую шутку. Мордехай в нем крепнет, зов Сиона, то есть разума, побеждает доводы сердца. Как следствие — Россия гибнет. Рубит он ее просто на корню!

— Так лучше ответь мне, что ты, Иван Иванович, на этой войне делал?

— Да что мы, млять, политику сейчас обсуждать станем?! — нервничаешь ты, и не зря, поскольку в этот же самый момент внезапно отчетливо понимаешь — нет никакой политики. И геополитики тоже нет. Духовных скреп — тем более. Настоящих интересов нет и не может быть у России нигде, кроме как в самой России. Да и основная масса фашистов Евразии расположились аккуратно между Владивостоком и Калининградом. Осмыслив это в доли секунды, ты понимаешь, что Украину спасать не надо было. Вот не надо — и все, Иван. Вообще единственный человек, которого в твоей жизни нужно было спасать, — это ты сам, Иван Иванович Иванов. — Я русских защищал, русских людей! — кричишь ты. — От бандеровцев, от Запада, от Америки!