Я не мог ощутить себя живым.

Существует предание, что однажды три человека спустились в царство тьмы, один сошел с ума, другой ослеп, и только третий, Рабби-бен-Акиба, вернулся невредимым и рассказал, что он встретил самого себя.

Это – как если зайти с огнем в запыленную комнату, где потолок и стены увешаны истлевшими коврами, а пол по колено покрыт трухой прошлого. Стоит коснуться чего-нибудь, и все в огне.

И все ощущение времени сгустилось в одну точку сиюминутности.

– Теперь, когда опасность миновала,– сказала она с восхитительной детской непосредственностью,– и я знаю, что он поправляется, мне кажется ужасно скучным все, что я пережила.

Кто пробудился, тот уже не может умереть. Сон и смерть - одно и тоже.

Вся наша жизнь - не более чем сон длиной в десятилетия.

Как будто бы есть что-нибудь более прекрасное, чем потерять почву под ногами!

...деревья зеленые, небо синее, но все это кажется мне гораздо более прекрасным, когда я закрываю глаза. Так нужно ли мне сидеть на лугу, чтобы видеть это?.. А немножко нужды… и… и голода? Это бесконечно возмещается надеждой и ожиданием.
– Ожиданием? – удивленно спросил я.
– Ожиданием чуда.

... имеешь дело с такой массою книг, невольно путаешься в выражениях.

Все на земле не что иное, как вечный символ в одеянии из праха

Ликование одного короткого дня сделало меня навсегда чужим в моем собственном доме.

Мне кажется, мы только то способны так глубоко ненавидеть, что составляет часть нас самих. (с. 130)

Потоки воды стекали с крыш и бежали по лицам домов, как ручьи слез.

Ресницы рыжих противны мне, как кроличьи.

"Стоит только высказать мысль, как она приобретает уже отвратительный привкус земного."

"Так глубоко ненавидеть мы можем только то, что является частью нас самих."

Чувствовать буквы, а не только читать их — стать в самом себе толкователем, переводящим для себя то, что подсказывает бессловесный инстинкт, именно здесь должен находиться ключ, сознавал я, с помощью которого можно объяснить ясным языком собственную душу.