Тридцать третий румб

Кто-то из древних сказал: "Плавать по морю необходимо; жить - не так уж необходимо". Уж не знаю, прав ли он, но точно знаю другое: море не отпускает. Невозможно утолить жажду морской водой, и невозможно наплаваться вдоволь. Море манит к себе всю жизнь, манит даже тех, кому оно принесло только горести и потери. Любовь к морю бывает болезненной, как кровавые мозоли, только она никогда не заживает, не проходит, не забывается до самого полезного дня. И не наяву, так во сне напоминает о себе тоской по синему горизонту, по вольным дорогам рыб, китов и облаков, по парусам, поймавшим ветер, по запахам нагретой солнцем палубы, соленой воды, дегтя и мокрых канатов, по шуму волн и мерному скрипу корабля.

Кто-то из древних сказал: "Плавать по морю необходимо; жить не так уж необходимо. Уж не знаю, прав ли он, но точно знаю другое: море не отпускает. Невозможно утолить жажду морской водой, и невозможно наплаваться вдоволь. Море манит к себе всю жизнь, манит даже тех, кому оно принесло только горести и потери. Любовь к морю бывает болезненной, как кровавые мозоли, только она никогда не заживает, не проходит, не забывается до самого последнего дня. И не наяву, так во сне, напоминает о себе тоской по синему горизонту, по вольным дорогам рыб, китов и облаков, по парусам, поймавшим ветер, по запаху нагретой солнцем палубы, солёной воды, дёгтя и мокрых канатов, по шуму волн и мерному скрипу корабля.

Когда заревел шторм, я невольно посмотрел на небе и перккрестился. Вдруг осознал, что ближайшая твёрдая земля - в нескольких милях под килем судна, и похолодел. Над пинасом со всех сторон вздымались огромные чёрно-зелёные валы, ветер то свистел, то стонал, то ревел в снастях. Казалось, будто над снастями носились и выли какие-то дикие призраки. Наш "Святой Христофор" надрывно скрипел, перекатывясь  с одной водяной горы на другую, словно тащил непосильную ношу.
Ветер смешался с водяной пылью и при каждом порыве щедро обдавал нас брызгами. Всё было мокрым, казалось, весь пиеас промок и продрог насквозь. Высокие штормовые паруса надувались, и пинас с трудом подвигался вперёд, вздрагивая от ударов волн в борта, с жалобным скрипом забирался на очередную водяную громаду, а потом тяжело скатывался с неё носом вниз. В такие моменты казалось, что он падает, вот сейчас прямиком уйдёт в пучину, и волны сомкнутся над ним. Но он ненадолго зарывался носом в воду и, скрипя, взбирался на очередную волну. Вдали океан выглядел серым, словно кипел, и только вблизи открывалась его чёрная глубина. Когда огромные волны поднимались над нами, я смотрел на их тёмные склоны и шептал молитвы. Океан казался огромным чудовищем, которого разбудили по неосторожности; его гневный рёв смешивался с воем ветра и отчаянным скрипом судна, и от этих звуков кровь стыла в жилах.

Когда ты узнаешь морскую жизнь изнутри, и она завяжет тебя в дюжину морских узлов, тебе запросто может показаться, что хуже моря ничего на свете нет. А потом ты вспомнишь высокие паруса на закате, вспомнишь вахты лунными ночами, когда море дышит, а корабль похож на призрак со своим переплетением снастей и высокими парусами, чуть прозрачными в лунном свете. Вспомнишь усталость и боль во всем теле, вспомнишь, как крепил паруса в качку, как обдирал ладони о снасти, вспомнишь дурацкие шутки товарищей по кубрику, их соленую ругань, которая подбадривала тебя в трудный час лучше самых красивых слов. Вспомнишь, как мерзли на севере и маялись от зноя на экваторе, как удирали от пиратов и целились из пушек в мачты неприятеля, как шли в тумане и скучали на зимних стоянках, вспомнишь погибших друзей - и поймешь, что не просто любишь море, а принадлежишь ему весь, целиком, без остатка. Никакими словами этого не передать, да и не нужно тут слов.