Фисгармония

КРОЛИК, ПОВЕЛИТЕЛЬ ДУХОВ

Тяжело размышлять на исходе дня,
Когда солнце скрыто в хаосе туч
И лишь мех твой хранит его ореол.

Целый день кот лакает свое молоко —
Жирный кот, око зелено, красен язык;
Это август — блаженнейший месяц в году.

Затаиться в траве, в этой тихой поре,
Чтоб не видеть совсем истукана кота,
Засорившего тенью своей лунный свет,

И всей шкуркой прохладною ощущать,
Что все в мире сотворено для тебя,
Что вселенная сшита на кроличий рост,

И не стоит задумываться. Это придет
Само, и восток устремится на юг,
А юг — во все стороны света. Трава —

Для тебя, и деревья цветут для тебя,
И весь этот прозрачный простор — только твой.
Ты уже касаешься самых дальних границ

Этой ночи, ты ее заполняешь собой.
Красный кот испарился в мерцающей мгле,
А ты вздымаешься, ты растешь

Все выше и выше, словно черный утес,
Головою маяча в пространстве, а кот —
Лишь зеленый жучок, лишь букашка в траве.

Вечер сползает с небес, и восходит ночь.
Солнце — корзинка с цветами, которую мадемуазель Луна
Ставит каждое утро на подоконник. Чего уж чего,
А образов на свалке полно. Дни проходят, шурша,
Как обрывки газет. В них заворачивают всё —
Букеты цветов, и солнце, и даже луну.
Мусорные стихи под ногами шуршат:
Обертка от банки из-под абрикосов, пакет
С дохлым котом, корсет, немецкий конверт.

Свежесть ночи на рассвете еще свежа,
Свежесть утра и первое дуновение дня —
Они обвевают, как строки прозрачной латыни:
Чуть слабее или чуть сильнее — но, в целом, так.
Трава освежает глаза, а роса обдает
Прохладой, как фляга с водой или соленая пыль
Прибоя на кокосовых листьях. Столько мужчин
Брали эти росинки на запонки, столько дам
Украшались бисерным кружевом этих рос
(Не говоря уже о росистых бутонах роз),
Что можно свихнуться, — но для свалки и это сойдет.

И вот, вешней порою (азалии, мальвы, вьюнки,
Мирты, нарциссы, фиолетовые флоксы, сирень),
В некий момент между сплином и тошнотой,
Между тем, что уже оказалось на свалке (нарциссы, сирень),
И пока еще не оказалось (мальвы, вьюнки и так далее),
Приходит миг очищения, когда человек отвергает
Сор. И луна поднимется медленно вверх
Под урчание саксофонов, над грудами стертых шин,
Похожих сверху на серебристые шкуры слонов.
Луна осеняет всё. Она поднимается как луна
(А не ее подобья со свалки), и человек
(А не человеческое подобье) видит восход луны —
Медленный и торжественный — в пустых небесах.

Он сидит и бьет по днищу кастрюли — и бьет
По ржавой банке-жестянке, ибо он обрел наконец
То, во что верить и к чему стремиться. Обрел
Самого себя, и его уже не достать
Вороньему карканью. Ужели теперь соловей
Может сердце его уязвить, разуменье затмить,
Или ласточкино щебетанье утешить? Не это ли есть
Медовый месяц философа, подлинный мир и покой,
Обретенный на свалке? Сидеть средь блошиных перин,
Старых ботинок, бутылок, травы и шептать:
Что за ночь!— слушать галочий грай и молиться
Незримым богам — или изъять, растащить
День на кусочки и построить строфу.
Где же правда, которую ищут так долго? Где где.