The Help

'В апреле Карл Робертс рассказал репортерам из Вашингтона,что значит быть черным в Миссисипи,назвав губернатора 'жалким типом с моралью уличной проститутки'. Робертса обнаружили заклейменным и повешенным на дереве пекан'. Карла Роберта убили только за разговоры'.

– Мама, – перебиваю я, чтобы поскорее закончить этот разговор, – неужели это так ужасно, если я вообще никогда не выйду замуж?

Мама судорожно обхватывает себя руками, словно ее бросает в холод при одной только мысли

Она прижимает ладони к животу, будто сама мысль, что дочь останется старой девой, провоцирует у нее язву.

Карлтон на три года старше, он высокий светловолосый красавчик, заканчивает юридическую школу в Луизиане и защищен от родительской любви ста семьюдесятью милями проселочных дорог.

Человек, в глазах которого читаешь: «А мне ты нравишься».

В конце июня в город пришла настоящая жара, и, похоже, надолго. На цветные кварталы будто выплеснули ушат кипятка, и там стало градусов на десять хуже, чем в остальном Джексоне. Такое пекло, что ко мне приковылял петух мистера Данна и пристроился перед кухонным вентилятором. Я вхожу, а он смотрит на меня с таким выражением, – мол, «я отсюда не двинусь, леди». Решил, лучше получить метлой по загривку, чем добровольно оказаться опять в уличном кошмаре.

— У белых свои правила. Я же не знаю, каких вы придерживаетесь, а каких — нет.
Мы пристально смотрим друг на друга.
— Я устала от правил, — наконец произношу я.
Эйбилин усмехается и выглядывает в окно. И я понимаю, насколько неубедительно для нее звучит это признание.

Если бы шоколад мог звучать, он запел бы голосом Константайн. Если бы у песни был цвет, она обрела бы цвет шоколада.

Только два часа, но я уже вымыла весь дом, отскребла ванные, выстирала белье. Выгладила все, вплоть до морщин на собственном лице.

Кому не захочется обсудить чужие неприятности, когда твоя жизнь вся наперекосяк.

Стыд гораздо хуже, чем боль.

На дворе третья неделя октября, а лето все пританцовывает в ритме электросушилки.

Мисс Лифолт ушла в парикмахерскую. Ей и дела нетдо того, что надо быть рядом, когда её единственный ребёнок проснётся в свой день рождения - первый из тех, что запомнит.

- Это моя работа, Скиттер! Ты не хуже меня знаешь, что люди не купят ни ломтика пирога, изготовленного организацией, которая укрывает сторонников расовой интеграции!
- Хилли. - Мне нужно услышать это от неё. - А для кого же собирают деньги, продавая эти самые пироги?
- Для бедных голодающих детей Африки!

Вечером мы с тараканом играем в гляделки по разным концам кухни. Он здоровенный, дюйма полтора. И чёрный. Чернее меня. Стрекочет своими крылышками. Я держу тапок наготове.
Звонит телефон, мы оба от неожиданности подскакиваем.

Женщины они совсем не то, что мужчины. Женщина не придёт к тебе с дубиной в руках. Мисс Хилли не станет целиться в меня из пистолета. Мисс Лифолт не будет поджигать мой дом.
Нет, белые женщины не любят марать руки. У них есть маленькие изящные инструменты, острые, как ведьмины когти, но чистые, аккуратно разложенные, будто на поднос у дантиста. Они ловко с ними обращаются.

Разговаривая с чернокожими, Хилли повышает голос на добрых три октавы. Элизабет улыбается, будто обращается к ребёнку, не собственному, разумеется. А я, похоже, начинаю замечать подобные детали.

Вот что я точно знаю наверняка (решила ещё месяц назад): есть гораздо более достойные способы помереть, чем дать дуба от инфаркта, сидя верхом на крышке унитаза в сортире у белых.

Сегодня три года, как умер Трилор. Но в блокноте мисс Лифолт это всего лишь день мытья полов.