Волны Черного моря, том 2. Зимний ветер. За власть Советов

Мрачная яркая книга о гражданской войне. Судьба выбирает за Петю сторону, но это трудно назвать основным содержанием текста – Катаев пишет кровавую драму, которая непонятно кому адресована, вроде бы продолжение почти детской книги, а крови и ненависти столько, что это пугает.

Начало «Зимнего ветра» красиво перекликается с первыми главами «Белеет парус...». И там, и там действие стартует не в Одессе, но плавно туда перемещается. В первом томе это был летний отдых, в «Зимнем ветре» – неудачное летнее наступление на Румынском фронте в 1917-м. Катаев так легко и просто рисует двойственный мир после Февраля – все, вроде бы, закончилось, но все продолжается. Продолжается и до Октября, и после. Описание Одессы, пусть и потускневшей, но всё еще полной публики, напомнило мне то, как рисовал Петроград Джон Рид – штурм Зимнего и одновременно работающие увеселительные заведения в паре сотен метров на Невском.

Первая русская революция рисовалась в «Парусе...» в гриновских тонах городских боев и ловли мятежников в дилижансах. Теперь больше трагедии и другой точки зрения. Каким-то холодом повеяло от момента, когда тот самый матрос, который встретился семейству Бачей по пути в Одессу в «Парусе...», залезает на палубу броненосца и корабль начинает обстрел города, занятого гайдамаками. Карта целей, взгляд на массу зданий с моря и вспышки орудий в ночи.

Катаев пишет о украинских национальных чувствах с очень плохо скрываемой ненавистью. Центральная рада, гайдамаки и жупанники куда больший враг, чем только появляющиеся белые и даже, пожалуй, немцы. При этом нормальные украинцы оказываются на стороне красных быстрее интеллигенции и кадровых военных, тут Катаев полностью разделяет тезисы большевиков о том, что свободная Украина возможна только в союзе с Россией.

При этом Ленина Катаев рисует довольно снижено и пародийно, точечно издеваясь над каноном. Вся вставная история про Смольный и Петроград какая-то сусальная, слащавая и ненастоящая. При этом низовые большевистские кадры, от сохи, так сказать, удивительно живописны, что Терентий, что Гаврик, что сквозной, такой значительный потемкинец Родион Жуков.

Главный герой пытается стать русским аналогом потерянного поколения Первой мировой, столь щедро представленного на страницах Хемингуэя, Барбюса, Ремарка и прочих европейских авторов. Но Гражданская засовывает его в бронепоезд, заставляет стрелять по гайдамакам и не дает уходить под действие каких-либо синдромов. Из огня да в полымя.

Катаев при этом не изменяет себе – в книге опять много той жизни, много слов и ощущений. Тонняга, керосинка системы Герц, куртка с бранденбурами, брекватер. Эпоха внезапной модерности становится тактильной и живой.

А сильнее всего меня почему-то удивил эпизод с Гавриком в караулке гайдамацкого куреня, когда он агитировал их отдать штаб без боя Красной гвардии. Тут в разговоре внезапно возникает вариант той сказки, что легла в основу мультфильма «Жил был пёс», только с котом и более мрачной концовкой.

Хорошая, хоть и неровная книга. Автор писал о том, что продолжало беспокоить его и через сорок лет после описываемых событий, писал ярко, зло и нешаблонно. Гражданские войны никогда не заканчиваются?

Замученный жизнью роман (1948). Автор выпустил его после первой части (тогда еще не) тетралогии («Белеет парус одинокий...», 1936), потом написал еще два романа (1956, 1960), действие в которых происходит между первым текстом и «За власть Советов», который таким образом из второго стал четвертым. Для усложнения истории первая редакция подверглась сильной критике, автор, судя по открытым источникам, роман активно переписал, сократил, выкинул действующих лиц и линии, за что его похвалил в печати Фадеев (в этом есть очень-очень горькая ирония, не правда ли?), на чем, вроде бы, всё успокоилось.

Но нет, вновь возникшие второй и третий тома про Ленский расстрел и становление советской власти в Одессе потребовали связать линии иначе и утрясти содержание, поэтому в новой хрущевской атмосфере Катаев текст еще раз переписал. В итоге повествование последовательно, но на нём невооруженным взглядом видны шрамы переделок и разного языка - автор в начале 60-х писал иначе, чем во второй половине 40-х, да и само, прости господи, интеллектуальное поле было другим. А если учесть, что «За власть Советов» притворяется детской книгой, тогда как «Хуторок в степи» и «Зимний ветер» притворятся оной перестали, то сумбур вместо музыки дичайший, а сомнений в том, что такое активное переписывание в угоду веяниям эпохи того стоило, всё больше. Осталось ли что-то в тексте кроме простого сведения героев к единому знаменателю?

Осталось. Да, детскость книги сбивает с толку, трудно, с одной стороны, верить в приключения Колесничука на поверхности, несмотря на качественный, едкий стёб автора над румынским мошенником и румынами в целом, а с другой читать про мрачные будни в катакомбах. Но именно эти главы в подземелье искупают всё, все шрамы, огрехи, бревна в глазу и следы внутреннего и внешнего цензора автора. Это клаустрофобное место пугает, пугает отчаянно. Три года во мраке, три года отложенной смерти, самоубийственных атак и спорадической связи с большой землей. Мы видим это, вроде бы, глазами сына Петра Бачея, но автор не концентрируется на этом, он рисует мир подземелья и от себя, поэтому тут будет и неправдоподобный Гаврик, и страдающие женщины, и долго и мучительно умирающий Синичкин-Железный. Это страшный мир, где смерть таится в каждом углублении, каждый выход на поверхность грозит стать последним, а уверенность в том, кто свой, а кто чужой может перевернуться мгновенно.

Автор говорит нам, что такая жизнь и смерть за Родину стоили того, ведь в конце, в 1944-м, тени людей видят Красную Армию, видят признание от населения, которое жило в оккупации и (по автору) ждало возвращения советской власти (и питало себя слухами и подпольном райкоме), но такая легитимация ужаса не вышла у автора простой, понятной и автоматической. Хотя, возможно, мы просто не готовы принять тот уровень самопожертвования, что казался в той войне стандартным.

Этот ужас тщательно заслонен автором приключениями, предательством, казнями и связными из центра (а также диверсантами НКВД), но мне показалось, несмотря на всю любовь автора к Одессе, несмотря на наличие в книге сюжета и развития персонажей, что катакомбы, вернее люди в катакомбах были важнее, ярче и эмоциональнее. И это чувство позволяет книге существовать как высказыванию, несмотря ни на какие следы переделок и артефакты. Мрак впечатляет.

Кому же сегодня нах. нужны "тревожные годы Октябрьской революции"? И все те пацаны, что были напридуманы русско-еврейскими, еврейско-русскими писателями? "Тревожные", "непростые", "суровые", - какие ещё эпитеты вспомнить? Сначала, по понятным причинам, книжки эти были в программе хоть и дополнительного чтения, но за прочтение в общем спрашивали. Потом пришли другие времена, всех, по хорошей и доброй русской традиции, отправили хрен знает куда. Точнее - придали забвению - красные же! Коммуняки! Мы же стали свободными. Собственно, ничего нового для России: приходят одни - анафема всему предшествующему, приходят другие - всё повторяется. А какой смысл в этих повторениях? Да никакого! А зачем писать о банальностях? А вот - зачем:

Во-первых, какие же это офигительные книжки! Сказать о золотом фонде детской литературы - ничего не сказать! Сколько жизни в этих детских движениях, поступках, приключениях, подвигах! Господи, да прочтите любую книжку из серии - сколько же там солнца, сколько моря, рыбы, в конце концов! Сколько тех самых парусов, от Лермонтова и... греческих одесских контрабандистов, - посмотрите, почитайте - сколько же там всего! Детство, юность и вечные их спутники - приключения и подвиги!

А посмотрите сколько же там России! Южной, солнечной, степной, украинской, - посмотрите, сколько там родной земли! Может, я там какой империалист-милитарист? Никакой, от слова совсем. В памяти одно: красиво, здорОво и здОрово! Мальчишки, пацаны, детство, наполненное смыслом. Не, не той осмысленностью взрослого человека, а мальчишеской заполненностью каждой минуты своим всепоглощающим желанием жить и действовать, действовать и жить!

Во-вторых, какой талантище автор! Откройте любую книжку на любой странице. Первое, оно же последнее: верю! Каждой букве, каждому слову и каждому предложению - верю! Всё по-пацански правильно, всё так и есть, так и поступают пацаны. Слава, прижизненная - заслуженная на 200 процентов. Спасибо Валентину Петровичу!

В-третьих, "я мечтаю вернуться с войны, на которой родился и рос"... Знаете, что я имею в виду? Не гражданскую, ни какую иную. Никакой политики. Я - о другом: о той внутренней войне между достоинством и уже непонятно каким комплексом неполноценности уже не понятно - перед кем. Что я имею в виду? Вместо одних героев - красных - на вахту героев заступили белые. Что делают русские? Ясное дело - скидывают с постаментов памятники. Чё там за Пашка Морозов-урод? Скинуть! Чё там за Зойка с Шуриком? Долой! Чё там за пацаны у Катаева? К хреням! А то, что о пацанах этих написано потрясающе - это кому уже нах. нужно? Всё, сливай воду - какой талант, если те были красными, а сейчас в главных - белые? И? А чё - и? Литература, мля, независимая от конъюнктуры. Ага. Это - про нас, тонких ценителей собственного недоразвития собственного же достоинства и собственной же смелости. Талантливо? Слов нет! Так зачем конъюнктурными лапами свергать потрясающие книжки про своих же? Про таких детей, сильных, смелых, убежденных, горящих жизнью, - что, про таких детей читать не нужно? У нас иные идеалы и иные ценности? Нам весь этот хлам не нужен? Бесконечное самоунижение - Господи, когда же это прекратиться?

Так, между прочим: когда Тарковский снял "Иваново детство", про "красного" пацана, про то, что нет красок в детской судьбе на войне - отечественной или гражданской (тем более!), тем самым "белым" иностранцам это не помешало увидеть не цвет политической принадлежности, а Детство. С его взрослой судьбой.

Мы-то когда-нибудь станем такими? Не бесцветными. По политическому спектру самооценок. По яркости человеческой жизни и судьбы. Дожить бы.