Преступление победителя

Порой кажется, будто ты потерял что-то очень важное, а на самом деле это давно пора отпустить.

зачем надеяться увидеть кого-то, связь с кем уже утрачена?

Побеждает тот,кто заранее предвидит весь ход игры.

Что же больнее: когда ты сам отдаёшь что-то ценное или когда у тебя его отнимают?

Арин понял, что не хочет расставаться с клинком Кестрель. Это бесило.

- Ты можешь выйти за принца, - сказал Арин, - но стать моей втайне от всех.

Он не хотел, чтобы она знала.
Не хотел, чтобы она видела.
И все же...
«Взгляни на меня, — обратил он к ней свою яростную мысль, сам того не успев осознать. — Взгляни на меня».
Она подняла глаза.

— Ты храпела, — добавила Кестрел.
— Неправда.
— Правда. И так громко, что люди в моих снах жаловались.

Лучше радоваться тому, что имеешь, чем мечтать о недостижимом.

— Ты снова полезешь в бой, и однажды тебя убьют. А мне останется лишь поставить на стол пустую тарелку для твоего призрака.
— Призраков не бывает.
— Значит, у меня не останется ничего.

Мир был похож на беспорядочно рассыпанный калейдоскоп: небо, камни, вода. Потом зрение вернулось, и Арин понял, что лежит на каменном причале.

Кестрел заставила себя успокоиться. Император не знал правду о том дне, когда она настояла на прекращении Геранского восстания. Никто не знал. Даже Арин не догадывался, что она купила его свободу несколькими расчетливыми словами... и обещанием выйти
замуж за наследника короны.
Если бы Арин знал, то воспротивился бы. Он бы уничтожил сам себя.
Если бы император знал, почему она сделала это, то уничтожил бы ее.

Слои ее ярости накладывались друг на друга, подобно материи бального платья. Она злилась на Арина, на то, как он совершил политическое самоубийство.
Она злилась и на себя. На свои босые ноги, которые являлись доказательством голой, непреклонной, холодной истины: в ней жила надежда, нужда увидеть кого-то, кого она должна забыть.
Арин не приехал.

Выходи за него, — сказал Арин, — но втайне будь моей.

Я не против быть мотыльком. Я бы наверняка начала есть шелк, если бы это означало, что я смогу летать.

- Я предпочёл бы, чтобы ты побольше думал о Гэрране и поменьше - о нарядах леди Кестрель.

"Сейчас мы тебя разукрасим", - сказал валорианец. Будто лицо Арина было чистым листом бумаги, на котором хотели начертать важное послание.