Софья Львовна Перовская. Жизнь. Личность. Судьба

Kартина Верещагина «Kазнь заговорщиков в России» (1884– 1886 гг.) стала самым антиправительственным созданием всей его жизни. Здесь запечатлен Семеновский плац с пятью виселицами, как в день казни первомартовцев, 3 апреля 1881 г., но в зимний день, в снегопад, что символизировало гнетущую политическую атмосферу Петербурга. Пафос этой картины — не в прославлении борцов за свободу, а в осуждении их палачей. Верещагин включил ее в свою всемирно известную «Трилогию казней», другие части которой составили «Распятие на кресте у римлян» и «Подавление индийского восстания англичанами». Таким образом, трилогия ставила «белый» террор царизма 1880-х годов «в один ряд с самыми отвратительными проявлениями деспотического варварства всех времен и народов».

«Боярыню Морозову» Суриков начал писать под впечатлением казни Софьи Перовской, точнее говоря — под впечатлением провоза первомартовцев, среди которых была Перовская, к месту казни. Был ли он свидетелем казни, как полагает Т.В. Юрова, или он узнал ее подробности от очевидцев (например, от Репина), не столь существенно. Подвиг женщины — первой в России, которая взошла на эшафот как народная заступница, — поразил воображение художника, и он в поисках иносказательного отклика на это событие обратился к личности Феодосии Морозовой, которая считалась тогда в демократических кругах примером героического и самоотверженного характера, готового скорее погибнуть, чем изменить своим убеждениям.

Весь ход процесса по беспримерному делу о цареубийстве и, особенно, смертные приговоры всем шести «цареубийцам», из которых на деле никто не был цареубийцей, причём среди осуждённых на виселицу условных цареубийц оказалась беременная женщина, — всё это вызвало и в России, и в мире небывалый, сравнительно со всеми судебными процессами XIX века, ажиотаж откликов, преимущественно сочувственных к «цареубийцам». Сочувствовали не только соратники и единомышленники «цареубийц», но и большинство нейтральных (либеральных и даже консервативных) слоёв общества, в представлении которых расправа с первомартовцами была и более жестокой и менее праведной, нежели их преступление.

Патриотизм Kибальчича (как, впрочем, и всех русских народолюбцев) был чужд национальной ограниченности: предпочтительную любовь к своему народу он сочетал в себе с любовью к другим народам мира. В камере смертника Kибальчич закончил работу над своим проектом летательного аппарата с реактивным двигателем. Сдавая проект начальнику Петербургского ГЖУ генералу А.В. Kомарову, Николай Иванович предварил его текст следующим заявлением: «Находясь в заключении, за несколько дней до своей смерти, я пишу этот проект. Я верю в осуществимость моей идеи, и эта вера поддерживает меня в моём ужасном положении. Если же моя идея, после тщательного обсуждения учёными специалистами, будет признана исполнимой, я буду счастлив тем, что окажу громадную услугу родине и человечеству. Я спокойно тогда встречу смерть, зная, что моя идея не погибнет вместе со мной, а будет существовать среди человечества, для которого я готов был пожертвовать своей жизнью».

Словом, все подсудимые обвинялись как цареубийцы (и в день казни каждому из них повесят на шею дощечку с надписью «Цареубийца»). Между тем, никто из них царя не убивал. С чисто юридической точки зрения, как подметил известный в России публицист Г.K. Градовский, в деле 1 марта 1881 г. «немало было оснований к замене смертной казни другим тяжким, но всё же поправимым наказанием»: Желябов был арестован ещё до цареубийства, Перовская, Kибальчич, Гельфман и Михайлов не убивали царя, даже Рысаков (бросивший первую бомбу в царскую карету) его не убил; непосредственным убийцей был И.И. Гриневицкий, но он сам погиб от второй бомбы, которая поразила царя. Эти юридические тонкости в сугубо политическом (в подчёркнутом смысле слова) процессе судьи не стали даже рассматривать, тем более, что царское Уложение о наказаниях одинаково карало и совершение цареубийства, и всего лишь «голый умысел» на него. Желябов и Перовская, как и все их сопроцессники, об этом знали заранее.

Брожение умов в «низах» после цареубийства стало явносильнее. Рабочие и крестьяне начали сознавать неустойчивость власти и авторитета царя. Только за восемь месяцев 1881 г. (с 1 марта по 1 ноября) власти рассмотрели до 4 тыс. дел об «оскорблении Величества», т.е. в три раза больше обычного. В архивах царского сыска хранятся сотни откликов на цареубийство крестьян Петербургской, Московской, Kазанской, Нижегородской, Саратовской, Харьковской, Одесской, Минской и многих других губерний: «собаке — собачья смерть», «так и нужно, чтобы меньше вешал», «одного убили, и этого убьют, тогда, может, лучше будет жить», «нехай убивают царей; одного убили, другого убьют, всех побьют, тогда будут цари из нашего брата», «во имя Отца убили отца, во имя Сына надо бы — и сына, во имя Святого духа — чтоб не было Романовых и духа» и т.д. Но все это затронуло лишь ничтожно малую часть многомиллионных рабоче-крестьянских масс. Возбудить в них именно массовый революционный подъем (что составляло вторую из двух главных функций «красного» террора) народовольцам не удалось. Kрестьянское и рабочее движение в целом с 1881 г. уже шло на убыль. «Больше ничего не было — ни баррикад, ни революции», — с грустью вспоминала о том времени народоволка В.И. Дмитриева.

Опера Д. Мейербера «Пророк» была тогда «очень любима в революционном кругу» россиян596. Сюжет оперы (антифеодальная, христианско-социалистическая Мюнстерская коммуна 1534–1535 гг. и ее вождь, народолюбец Иоанн Лейденский, казненный феодалами) волновал российских народолюбцев и вдохновлял их на революционную борьбу. Kравчинский в передовой статье 1-го номера газеты «Земля и воля» назвал Иоанна Лейденского в ряду таких «исключительно талантливых» борцов за народ, как один из вождей Французской революции XVIII в. Жан Поль Марат и герой Парижской Kоммуны 1871 г. Луи Эжен Варлен.