Живой мертвец, или От судьбы не уйдёшь

А произошло вот что: как-то, раз обитатели сей дачи напились, и открыли пальбу из ружей благо, что стреляли в воздух, но соседи, знамо дело, в милицию позвонили. Каково же было их удивление, когда вместо наряда прикатил участковый, и не ругаться на «снайперов» стал, а вместе с ними квасить отправился. Как потом оказалось, хозяином дачи являлся сотрудник МВД, и не какой-то там сошкой, а подполковником, вот-вот ожидавшим повышения по службе. После того случая, соседи более никуда не жаловались, так как сочли сие занятие делом бесполезным, а с новым обитателем «академиковской» дачи решили подружиться, и не зря. Так вот, этот самый подполковник уж неведомо кого и за какие ниточки подёргал, да только воришки и шушера разная район этот стали стороной обходить. А помимо всего прочего, была отремонтирована дорога, пляж у реки вычищен и обустроен, остановки поставили новые. Вот такой вот «соседушка» оказался.

— Нет, это из-за нашего дела. Знаешь, я вспомнил, почему отец недолюбливает этого армяшку. Этот мужичок не раз и не два предлагал отцу что-то противозаконное. Как бы тебе понятней объяснить? Так, вот смотри, отец, как и все вменяемые граждане бизнесмены «сия Руси», платит двадцать процентов от чистого навара некому господину из ФСБ, за спокойствие, так сказать. Откуда не возьмись, появляется «товарищ Асатрян» с предложением «дружить», так сказать. А проще говоря, платить. Батя его по холодку соответственно. Асатрянчик бате палки в колёса вставлять начинает, но профессионально так, вставлять. То медикаменты на таможне задерживают, из-за отсутствия сертификатов на них (хотя все сертификаты прибыли вместе с грузом). То пожар на одном из наших складов случился (хорошо, хоть застраховано всё, поэтому и убытков, как таковых не было, страховка покрыла). Потом вообще до маразма дошло: к нам в один день, сразу три проверки пожаловали. Все эти злоключения успели произойти в течение пяти дней. Тут и ежу станет понятно, что несовпадения это. Тем более что армянчик ясно дал понять, когда уходил, что отец ему сам скоро позвонит и будет на всё согласен. Короче, тогда это всё уладил дяденька из ФСБ, давно и плотно сидящий на финансовом ручейке нашей корпорации. Сейчас же, я не уверен, что отец никак не заинтересован в нашем расследовании. Ты меня понимаешь?
— Не переживай так. Поможет – отлично, не поможет – буду думать, как самой разобраться. Попытка не пытка. Пойдём, а то у меня уже ноги затекли.

Умывшись и почистив зубы, я разогрела в микроволновке стоящей в столовой гостиницы, найденные в холодильнике котлетки с картошкой, там же нашёлся и салат. Кофе же заказала у администратора и попросила принести в комнату. Пока готовился кофе, я достала из вчерашнего пакета стопку листов, которые подготовила для меня Маргарита Павловна, и пожалела, что не извлекла их от туда вчера. Сегодня же они пахли провизией, да в некоторых местах были заляпаны жиром.
Сразу вспомнился второй класс школы, а точнее один из учеников моего класса Вова Латыпов. Когда он сдавал свои тетради преподавателям, их передёргивало от отвращения. А самым частым вопросом, который адресовался Вове был: не использует ли он свои учебные принадлежности вместо подставок под сковороды или полотенец для рук. Но его ли вина в том, что он имел не тех родителей, о которых стоит мечтать? Да и вообще, если по-человечески судить, то для ребёнка алкоголиков, он был весьма примерным парнем, если конечно не брать в расчёт нечистоплотность.

Говорят, что, когда Пётр стоил Санкт-Петербург, погибло очень много простого люда, и город стоит на костях погибших. Поэтому, наверное, он кажется серым и неприветливым, а его атмосфера давящей. Но это только на первый взгляд. Если этот город полюбить всей душой, то он откроет свою «второю сторону медали». Питер называли северной Венецией. Говорят, что в старину, перед каждым наводнением появлялась на рынке в Санкт-Петербурге баба, с зеленоватым лицом и длинными мокрыми космами, пахло от неё тиной. Она обходила весь рынок с пустой корзиной, трогая весь товар и торгуясь, но никогда ничего не покупала. Так и уходила с рынка пустой, оставляя за собой гусиные следы. Местные жители звали её болотной бабой, вестницей беды. Императрица Екатерина, после одного из таких наводнений, издала указ о том, чтобы жителей о подступающей воде, извещали пушечными выстрелами, во избежание большого количества жертв от большой воды. Обычай этот продержался более трёхсот лет.

В течение последующих двух недель, я ещё больше привязалась к Августе. Иногда мне казалось, что на меня обрушилась вся нерастраченная материнская любовь и нежность. Старушка понимала меня с полуслова, а чаще без слов. Так хорошо мне было только в детстве, рядом с любимыми мамой и папой. Августа же была лишена радости материнства, поэтому всё тепло и нежность она отдала мне, с трепетом ожидая появления малышей. Вечерами мы гадали, как назовём, срок был небольшим, посему пола ребятни мы ещё не знали. Но на всякий случай подбирали и для мальчишек, и для девчат. Гипс мне сняли, и всё вроде бы было прекрасно, если бы не одно, но! Мне не давало покоя то, что Игорь так ни разу мне не позвонил. А может Жорка прав, и мой любимый уже давно забыл о моём существовании? Эти мысли вызывали слёзы и тоску, которую было ни чем не заглушить. Пытаясь отвлечься, я начала изучать испанский, посчитав это куда лучшим занятием, чем проливание горьких слёз. Испанский давался достаточно легко, а мои попытки приобщить к изучению Августу, постепенно давали свои результаты. Она оказалась замечательной ученицей и несмотря на возраст, впитывала знания как губка. К маю мы уже достаточно сносно могли говорить на повседневные темы. В начале мая мы стали собираться к переезду на дачу.

Сколько же я нахожусь в этой темноте? Месяц? Два? Может год? Ничего не видно, только чувство полёта и невесомости. В моих руках детские ладошки. Я оглядываюсь направо, там моя дочь Верочка - Вера, уже совсем взрослая, годика три не меньше. Волосики длинные, щёчки розовые и синие папины глазки. Смотрит на меня и улыбается. Оглядываюсь налево и вижу точную копию Верочки. Это моя вторая дочь, Наденька - Надежда. Улыбается и смотрит на меня ласково и понимающе. Потом вдруг впереди вспыхивает свет. В этот момент я понимаю, что мы летим по тоннелю, длинному-предлинному тоннелю. По обеим стенам этого проёма, стоят толи лавки, толи кушетки, на которых вплотную друг к другу сидят люди, точнее оболочки людей. Иногда мне удаётся рассмотреть лица и даже узнать их. Я ещё не встретила ни одного, кто бы был в данный момент жив. Все эти люди - оболочки, узнанные мной, уже покинули этот мир. И вот свет становится нестерпимым, от него режет глаза, жжёт лицо. Но я всё смотрю и смотрю. Возле самого проёма, откуда выливается это зарево, сидит Игорь. А в свете я вижу своих родителей, бабушек, дедушку и Августу. Они тянут ко мне свои прозрачно-белёсые руки и зовут. Мне остаётся до них всего лишь шаг, когда Игорь толкает меня назад во мрак. Я кричу, сопротивляюсь, но ничего не могу поделать. Моё тело мне не подвластно, и я лечу обратно, туда, откуда не так давно появилась. Но! Я одна. Смотрю на Игоря и понимаю, что оттолкнул он только меня. Верочка и Наденька держат уже его за руки, и улыбаются ему, а не мне. Я начинаю кричать от боли и обиды. Кричать и плакать. От бессилия, злобы и непонимания. Я сжимаю кулаки и закрываю глаза, а открыв, понимаю, что лежу на кровати в больничной палате. Вокруг меня стоит полукругом несколько врачей, и все с такими лицами, будто видят какое-то чудо.
— С днём рождения, Лэйла Леонардовна!