Записи и выписки

И. Г. Покровский, О неправильностях языка у русских писателей, «Москв.» 1853, 9, 10, 21, 22, 23. Ревность означает усердие, ревни­вость — подозрительность Около значит вокруг: «остано­вился подле нея», а не «около нея». Вследствие — приказный про­заизм. Спинной хребет — тавтология, вместо спинная кость. Не жест, а телодвижение, не поза, а телоположение. Слова недо­вольство нет, а если бы было, значило бы бедность, скудость. Лучше уж черезчурие, чем утрированность. Советчик — новое слово, лучше уж советыватель. Вместо вонь в приличном обще­стве говорят зловоние. Новые слова: приятельство, непрогляд­ный. Не людской род, а человеческий, потому что «люди» — уже родовое понятие. Не всклокоченный (от клокотать), а всклочен­ный. — А Писемский упрекал Майкова, что воркотня может быть производным только от ворковать.

То, что для начитанного человека — пошлость, для неначитанного может
быть откровением. Маленькому ребенку нравятся картинки яркие, как цветные фантики
(или нынешние рекламы). Он подрастает, яркость прискучивает, и он начинает
искать в картинках чего-то другого. Для него яркость стала пошлостью, а для
его соседа — еще нет. Когда меня спрашивают «Вам нравятся вот эти стихи?» —
мне трудно ответить. Мне хочется сказать: «В пять лет мне они бы не понравились
(были бы непонятны), а в пятнадцать бы понравились (пришлись бы в самый раз),
а в тридцать нравились бы меньше (прискучили бы). Интересно, будут ли они мне
нравиться в восемьдесят лет вдруг я увижу в них что-нибудь новое? А нравятся ли
они мне вот сейчас, на перегоне между прошлым и будущим, это, право, несущественно». Если бы я был критик, я, наверное, в каждом возрасте абсолютизировал
бы свой тогдашний вкус, а обо всем, что мне не нравится, говорил бы: пошлость.
Или постарался бы застыть на каком-то вкусе и больше никогда не меняться. Мне
не хочется ни того, ни другого — поэтому, наверное, я и не гожусь в критики.