Убийца шута

—Как ты называл своего друга?
Сердце в моей груди екнуло. Помолчав,я ответил:
—Он был шутом при дворе короля Шрюда Видящего. Все его так и называли —Шут.
—Не все, —Она собрала все силы. — Как ты называл? — Теперь она говорила без акцента, и лишь пропущенные в фразах слова выдавали, что язык ей не родной.
Я подавил страх и гнев. Не время для лжи.
— Любимый. Я называл его — Любимый.

Старые кости отправляются в кровать, но завтра я надену свои танцевальные туфельки!

— Бренди с Фитцем. У огня. В чистой одежде. За едой. Один последний раз – и я почти что могу умереть счастливым.

И когда пришел мой черед сделаться мудрым главой семейства, я оказался заперт, как в ловушке, в теле человека средних лет, все еще подверженного этим страстям и порывам, все еще полагающегося на силу своей правой руки, в то время как более мудрым было бы остановиться и привлечь к делу свой здравый смысл.

Уроки, усвоенные слишком поздно. Озарения, случившиеся спустя десятилетия.

И столько потерь, которых могло бы не быть.

Никто ничего не сказал, пока мы ждали, но это не было неловкое молчание. Скорее осторожное. Лучше сохранить пространство свободным от слов, чем выбрать неправильные слова.

У каждого создания есть срок, и, когда он истекает, мы должны отпустить того, кто нам дорог.

— Фитц?
— Что?
— Ты убъешь ради меня?

Этот день – особенный, как лазурит в оправе из серебра.

Наступает момент, когда волчонок должен позаботиться о себе сам. Не трать время на жалость. Твой отец вернётся. Он всегда возвращается. И пока его нет, здесь я.

Из чайника поднимался пар. Он завивался, закручивался вокруг себя самого, превращался в себя самого, обретая новую форму. Он был похож на змея в море или на дракона в полёте.

В трудную минуту люди всегда обращаются к своим самым сильным талантам. Поэтому я солгал.

— Я люблю снег. Он все делает новым. Когда мы идем по свежему снегу, мы ступаем по непроторенным дорожкам.

Столько забот вдруг свалилось на мои плечи. Я все отложил и встал из-за стола. – Пойдем-ка взглянем на яблони.

И мы глядели на них до вечера.

Я жил своей скорбью; я спал, завернувшись в грусть, питался печалью и пил слезы.

...сила памяти. Она так же сильна, как самая страшная лихорадка, и пребывает с человеком не только во время болезни, но до самого конца его жизни. Как краска пропитывает волокна ткани, чтобы изменить их цвет навсегда, так и память, жгучая или сладостная, меняет волокна человеческой души.

Понимать «как» или «почему» лишь иногда так же полезно, как понимать, что некоторые вещи просто существуют.

— Холод от сердца идёт, красной волною его кровь несёт.

Во мне всколыхнулось чернейшее, чистейшее одиночество. Меня замутило, как будто эта пустота была чем-то таким, что следовало выблевать.

Милосердие заключается в том, чтобы помочь вынести боль, но не в том, чтобы принудить кого-то жить, когда в его теле больше нет сил.

Есть завершения. Есть начала. Иногда они совпадают, и конец чего-то одного отмечает начало чего-то другого. Но иной раз после конца просто наступает долгая полоса — время, когда кажется, что всё завершилось и ничто другое уже не начнётся.