The Nightingale

Я оглядываюсь чаще в прошлое. Там я нахожу ту ясность, которой лишилось для меня настоящее.

Какое уж тут «начни с начала», если думать я могу только о конце?

Вианна хотела бы закупорить в бутылку этот момент, а потом отпивать его по глоточку, когда начнет засыхать от одиночества и страха.

Изабель еще раз остервенело ткнула апельсин вилкой. Абсолютно неграциозно и вообще почти неприлично – но эффективно.

Она очень старалась, чтобы он ее любил, а еще больше старалась любить его сама, но в итоге и то и другое оказалось невозможным.

О войне Вианна кое-что знала. Может, не о лязге оружия, грохоте взрывов, крови и порохе, но зато о ее последствиях. Она родилась в мирное время, но первые ее детские воспоминания – это война.

– Историю пишут мужчины, – отвечаю я. И это самый простой и самый честный ответ. – Женщины привыкли. В этой войне мы оставались в тени.

– Мы все хрупки и беззащитны, Изабель. Этой простой истине нас учит война.

Разбитое сердце на войне болит так же сильно, как в мирное время.

«Голодаешь? Замерзаешь до смерти? – улыбнулась Рашель. – Какие еще мелочи беспокоят тебя на этой неделе?»

«возраст лишь позволяет человеку лучше видеть перспективы с высоты своего опыта»

Женщина способна на то, что не под силу мужчинам.

Сопротивление начинается, когда задаёшь себе вопрос. А потом задаёшь тот же самый вопрос другим.

стр. 134

Она совершила ужасную, чудовищную ошибку. И ничего не исправить. Она не в силах изменить случившееся, но порядочный человек принимает на себя ответственность – и вину – и просит прощения. Кем бы она ни была, каковы бы ни были ее слабости, недостатки и промахи, она намерена остаться порядочной женщиной.

Мы все хрупки и беззащитны. Этой простой истине нас учит война.

“I’m here, Mom,” Julien says quietly, taking my suitcase, lifting it easily over the obstruction. The sound of his voice reminds me that I am a mother and mothers don’t have the luxury of falling apart in front of their children, even when they are afraid, even when their children are adults.

I belong to a generation that didn’t expect to be protected from every danger.

At his kiss, something opened up inside the scraped, empty interior of her heart, unfurled. For the first time, her romantic novels made sense; she realized that the landscape of a woman’s soul could change as quickly as a world at war.

Но когда он смотрел на нее - а она на него, - оба понимали, что есть вещи похуже, чем запретный поцелуй. Гораздо хуже - желать этого.

Матери не позволяется расклеиваться на глазах у детей, даже если дети уже взрослые, а матери очень страшно.