Наверное, многое я сказал нескладно и не так. Все складное и нескладное я сказал любя. Баревдзес - добро вам, армяне и не армяне !

Баревдзес, - именно этим словом приветствуют жители Еревана приехавшего к ним В. Гроссмана . Целью его приезда в эту страну является встреча с автором книги Мартиросяном, которую он переводит на русский.

В результате этой длительной поездки появилось данное произведение, представляющее собой цикл путевых заметок, написанных в форме "потока сознания", когда писательская мысль следует своим причудливым узором, перескакивая с одного на другое, от монастыря до деревенской свадьбы, порой очень трудно читаемого и воспринимаемого, но в конечном итоге позволяющего прикоснуться к красотам и обычаям Армении.

Сюжета здесь особого нет, начинаясь с красочного описания Еревана, его уютных улочек и дворов, взгляд перемещается на армянскую деревню, её жителей с их проблемами и трудностями. А между этим раскинулась гора Арарат, камень, в котором запечатлена вечность, то, что останется неизменным.

В ходе этого вырисовывается яркая и удивительно прекрасная картина Армении, где тебя обязательно угостят коньяком с севанской форелью, а промелькнувшая печаль в глазах жителей словно служит напоминанием о бедах, выпавших на долю народа.

Картины окружающего мира перемежаются многочисленными авторскими рассуждениями практически о вечных вопросах мирского и вечного, затрагивается тема трагедии еврейского и армянского народов, красоте в обыденном и обыденности в возвышенном, в итоге заканчиваясь на позитивной ноте свадьбы, но с неизбывным горьким привкусом печали.

"Четыре дня." (рассказ)
"Ночью польская кавалерия ворвалась в город. Очевидно, галицийские части открыли фронт. Красных в городе было мало, один лишь батальон чон .
Чоновцы отступили, и город достался полякам тихо, без пулеметного визга и хлопанья похожих на пасхальные яички гранат.
Чон – часть особого назначения."
Два раненых военкома и ещё один пожилой человек прячутся в доме доктора, пока поляки оккупировали город. Доктор добряк, и всё же они здесь благодаря его жене, которая тяжко воспринимает народные бедствия и всегда готова прийти на помощь. Это, однако, не мешает ей заставлять тяжко работать домработницу Полю и набивать кладовую огромными запасами снеди, а потом накрывать стол к обеду, сервируя его, как в ресторанах.
И есть ещё ирония в том, что доктор ведь зарабатывает на всё это, он сам посещает больных, невзирая на то, какая власть в городе. Кажется его взгляды нейтральны, но нет-нет, да и вырвется: "Я хочу знать только одно: почему во время революции, которая сделана для счастья людей, в первую очередь страдают дети, старики, беспомощные и ни в чем не виноватые люди? А? Объясните мне это, пожалуйста." Ответа он не получил. Кто бы сомневался.

"В городе Бердичев"' (рассказ)
В городе Бердичеве подзалетела комиссар. Пришлось рожать, хоть и угрожала револьвером доктору, чтобы прервал беременность.
О том, как нелегко ей далось это решение, как боролась любовь и ненависть к нежданному ребёнку, как боролись в ней материнская тяга и чувство долга.
Как думаете, что в итоге победило?

"Рассказик о счастье."
Такой махонький рассказ, что о нём и писать то нечего. Вся суть в нём самом: "Кому нужно счастье? Лучше бы я вытянула кусочек мыла."

"Кухарка." (повесть)
Вот здесь явный социалистический настрой. Повесть о том, как простая кухарка-прислуга уела своих работодателей, которые её уволили.
Марью забрали в Москву из Киева по рекомендации. Попала она в семью инженера и его жены, потому что Анна решила прекратить домоседничать и пойти работать. Так как квартира коммунальная, и все у всех на виду, то многие жильцы, особенно женщины, невлюбили Марью. Но вот когда её уволили, то все вдруг прониклись судьбой несчастной прислуги.
И вот теперь Марья работник завода. Получает зарплату. Она счастлива, потому что и времени свободного имеет сполна. А Анна так и не осуществила свою мечту. Ни одну, ни другую.

"Цейлонский графит". (повесть)
Повесть о буднях работников карандашной фабрики, или завода. По тексту непонятно. Об их проблемах, как рабочих, так и личных.
Умилила уборщица, читающая книжки. Да химик-индус, так сказать, зарубежный товарищ, призванный помочь наладить хромающее производство.
"Карандашных фабрик меньше, чем метрополитенов, если хотите знать."

"Повесть о любви".
Это действительно повесть о любви. Не первой, которая, как вспышка, не страстной, той, что сгорает за месяц или год. Это любовь двух повидавших жизнь людей. Любовь, которая умеет ждать, умеет терпеть неудобства. Любовь, которая не ищет красоты лица или тела, но это именно то, надёжное чувство, которое до конца жизни. Она всё вытерпит, хотя, порою, и с нею случаются неприятности.
А ещё это повесть о дружбе. Крепкой, мужской дружбе, той, которая тоже навсегда.

Дальше идут рассказы.

"Дорога".
Вологодская лошадь и сицилийский мул. Что у них общего? Как вдруг они оказались в одной упряжке хотя и были по разные стороны фронта?
Война. Она так непредсказуема.
Вологодская колхозная лошадка и мул, лишившийся хозяина и напарника. Что у них общего?
Может то, что кони тоже умеют плакать?

"АВЕЛЬ (ШЕСТОЕ АВГУСТА)".
"Сознание людей, освоившее в эпоху фашизма миллионные цифры убитых в лагерях уничтожения, было потрясено быстротой, с которой убивала урановая бомба!"
Кто были те люди, которые сбросили бомбы на Хиросиму и Нагасаки? Монстры? Нелюди? Чудовища?
Обычные люди с обычными проблемами и увлечениями. Выращивают цветы, мечтают о мире во всём мире (да, даже так, и пока идея в процессе, можно полетать и на бомбардировщике), пишут нежные письма матери. Обычные люди с необычной профессией. И страшным боевым заданием.
А потом шутят шутки, живут дальше или просто сходят с ума...

"На войне".
Ему не нужны были друзья, пьянки, гулянки. Он был одиночка. Сам по себе. И ему было уютно в своём одиночестве.
Но всё изменилось в то страшное лето. И там, на украинских полях, опалённых войной, он понял многое. "Впервые в жизни испытал он великое чувство дружбы – и ему было сладко, радостно и бесконечно горько."И его боевые товарищи вдруг стали самыми близкими, родными. Война не только убивает, но ещё открывает глаза на многое. И сближает.

"Несколько печальных дней."
Заглавный рассказ. Если честно, не понимаю, почему именно он, есть и достойнее. Ну да ладно.
Это рассказ о любви, о семейных ценностях, о человечности. Это печальная история о том, как бесконечно чужими могут быть родные люди. Как иногда в уюте и беспечности семейного очага забывается тяжёлая и нелёгкая жизнь прошлого. И закрываются глаза на многое. Даже на смерть родного человека.
Печаль в этих строчках. Страх даже. Господи, не дай чёрствости и безразличию проникнуть в мою душу.

"Молодая и старая."
"Ну и что, ведь все не так, ничего ведь я не поняла в законах жизни".
Две женщины, молодая и старая едут в санаторий. У одной есть всё: хорошая работа, дом, семья, в санатории встречает она свою судьбу. Вторая уже пожила. На работе осталась чудом, всё, что было хорошего- уже прошло. Дочь в ссылке.
Но законы жизни и правда не понять. Вскоре многое меняется.
Две женщины, молодая и старая. Для одной мир потух, а вторая возрождается. Пути господни...

"Лось".
Я могла бы написать, что это рассказ о том, что плохие поступки возвращаются сторицей. Но не буду.
Это просто история одной семьи. Маленький эпизод жизни. Мы в ответе за тех, за кого вышли замуж. Но иногда всё идёт совсем не по плану.
"Нельзя постоянно состоять в больных, надо либо выздороветь, либо перечислиться в умершие."

"Тиргартен".
"Государство Гитлера легко, охотно тучнело, когда худели дети; оно любило лакомиться мозгом и душой. Чем меньше души, свободы, разума оставалось человеку, тем полнокровней, громогласней, веселей становилось государство,-"это мысли простого смотрителя Берлинского зоологического сада.
Война заканчивается, и люди всё больше понимают зло, которое несла политика фюрера.
Всё смешалось в этом рассказе: война, политика, животные, боль...

"За городом"., "Из окна автобуса",, "Маленькая жизнь"., "Осення буря".
О чём бы или о ком не писал Гроссман, его истории о жизни. Обычной жизни обычных людей.
О том, как можно напридумывать себе страхи; как иногда хочется побыть наедине со своими мыслями, но в толпе людей; как легко принять решение усыновить ребёнка, но при этом как на самом деле тяжело это воплощается в жизнь.

"Птенцы".
История глазами птиц. У них тоже иногда бывают исключения из правил.
В благородном семействе орлов родились птенцы, совсем не похожие на их вид. Но родители есть родители. Они любят своих чад, несмотря на недостатки, а может и вопреки им.
Поучительный рассказ. Нет, неправильно. Жизненный рассказ. Хоть и о птицах.

"Собака".
Здесь, признаюсь, прочитала немного по диагонали. Не люблю опыты над животными. Для меня это за гранью. А тут ещё собака. А тут ещё такая преданность. Даже после всего, что с ней сделали. И вот кого после этого суками называть? Извините, не выдержала. Грустно ведь читать такое: "люди ошибались. Тяжелая жизнь не ожесточила бродячую собаку, но добро, жившее в ней, никому не было нужно."

"Обвал".
Символическое название. Обвал семьи. Разочарование, если не в жизни, то в смерти уж точно. И в родных людях.
Смерть- это страшно. И это загадка, которую дано отгадать только один раз...
"Так поразительно, так странно – ведь самое маленькое, крошечное событие связано с действием. Божья коровка всползла на травинку, травинка вздрогнула, качнулась. Листочек зашевелился, подул крошечный ветерок, камушек упал на землю, и человек оглянулся: «А, камушек упал на землю». Но в тишине совершается огромное событие смерти, – рушится необъятная вселенная, обваливается небесный свод, рассыпаются горы, расторгается земля, и ни ветерка, ни шороха. Так странно: сотни высоких парусов при дивном безветрии упруго наполнились, и жизнь ушла, растворилась в просторе океана, и нет на соленой воде следа ее, и нет ветерка, и в то же время кричат птицы, галдят дети, стучит маятник, бежит секундная стрелка, мухи жужжат на стекле, и вот дребезжит стекло, подрагивают стены: под землей тяжело мчится поезд метро…"

"В Кисловодске.
Замечательный и очень сильный рассказ о совести. Можно сколько угодно успокаивать себя, что ты поступил правильно, но червь сомнения всё равно копошится в тебе.
И когда наступает решающий момент, то всё решает буквально один вечер.
Кто сказал, что уйти из жизни- удел слабых? Иногда просто выхода нет.

В большом кольце".
Маша живёт в новом квартале Москвы, на самой окраине. Маленькая, невинная девочка, но вдруг чёрное крыло смерти коснулось её. Гнойный аппендицит. И всё меняется. Ей открывается та сторона жизни, от которой её так тщательно оберегали. Мир перевернулся всего за несколько дней.

"Фосфор", "Жилица".
Эти два рассказа особо не выделяются. Да и ничего общего не имеют. Но есть в них какая-то узнаваемая черта. И она их сближает.
Старость. Это ждёт каждого. Правда жизни, увы.

"Сикстинская Мадонна".
"На эту картину глядели двенадцать человеческих поколений – пятая часть людского рода, прошедшего по земле от начала летоисчисления до наших дней."
Очень красивая, грустно-поэтичная история. Размышления об искусстве, войне, о жизни и смерти. О матери и ребёнке. Щемит сердце. Хочется плакать. Хочется объять необъятное, сделать что-то хорошее.
Судьба этой картины, как судьба человека. Грустная, красивая, возвышенная. Советские люди ещё помнят страшную войну, ещё открыты и кровоточат раны, щемит сердце по родным потерям. Но в душе есть место для прекрасного. Мы всегда умели прощать.
Хочется думать о хорошем, хочется не помнить плохого...

"Мама".
Предполагаю, рассказ написан на основе реальных фактов. Речь идёт об усыновлённой дочке Ежова. Вот только автор почему-то изменил девочке имя, оставив узнаваемой личность её знаменитого родителя.
Мощь и падение одного из самых знаменитых "палачей" Сталина.
Как отразилось всё это на девочке, взятой в детском доме по прихоти его жены? Познала ли она счастье? Была ли любима?
Или же её судьба начала новый круг скитаний?
Так всё печально. Для Нади. Для многих. Такое время. Такие судьбы. Такие печальные дни...

"На вечном покое".
"Кем сказано, что нет ничего прекрасней жизни, кто это уверил людей, что смерть ужасна?"
Я не знаю, как правильно написать об этом рассказе. Он печальный, он светлый. Он о бренном. О вечном.
Он слишком приземленный, и в то же время неземной. Он заставил задуматься о многом, поверг в лёгкую меланхолию, настроил на философствование.
Кладбище. Последний приют человека. Последний земной дом. Больно. Страшно. Но неизбежно.

"Самое прекрасное, что есть в мире, это живое сердце человека. Его способность любить, верить, прощать, жертвовать всем ради любви прекрасна. Но живые сердца спят вечным сном в кладбищенской земле.
Душу умершего человека, его любовь и горе нельзя увидеть, нельзя подсмотреть в надгробиях, в надписях на памятниках, в цветах на могильном холме. Ее тайну бессильны передать камень, музыка, поминальный плач, молитва.
Перед святостью этой безмолвной тайны презренны все барабаны и медные трубы государства, мудрость истории, камень монументов, вопль слов и поминальных молитв. Вот тут-то она смерть."

Прочитано в клубе ПЛСЛ.

Литературные заметки, как называет их сам автор, напоминают поток сознания Марселя Пруста. 1962 год, СССР. Василий Гроссман едет в солнечную Армению, чтобы встретиться с автором книги, которую он переводит на русский язык (при этом писатель-переводчик знает по-армянски всего два слова, что ничуть не мешает ему делать подстрочник). Сюжета как такового у этих заметок нет. Автор начинает своё повествование с поезда, потом идёт знакомство с Арменией, с её народом, и заканчивается всё сельской армянской свадьбой. Основной же фокус книги сосредоточился на рассуждениях Василия Гроссмана обо всём, что он видит, слышит, чувствует. Автор затрагивает множество тем. Здесь можно встретить размышления о самоубийстве, о наступательной природе человека, о борьбе времени и природы, о тяжёлой доле армянского народа, о том, как ценна человеческая жизнь и о многом другом.

Текст у Гроссмана крайне не ровный. Он то переливается, как прозрачные воды горного ручья, то бугрится камнями, раскинутыми по долинам Армении. Ещё недавно ты плыл по красивым оборотам и красочным метафорам, а тут вдруг спотыкаешься о неровные предложения. Читать такое произведение совсем не просто. Но при этом язык автора живой, образный. Он даёт практически эффект 3D присутствия, как будто сам путешествуешь по этой тогда ещё союзной республике. Вот Ереван с его домами из розового туфа, с трамвайными путями и потоком машин, с женщинами, которые шагают вдоль улиц, с удивительной красоты и уютом внутренними двориками, где стирают бельё и жарят шашлык. А вот деревня, её разной масти домишки, приветливость местных жителей, старинные обычаи и потрясающие каменистые пейзажи с высящимся в небо, покрытым шапкой снега Араратом.

Мысли у автора тоже неровные. Они скачут с одного на другое, и часто эмоционально на совсем противоположное. Такой переход можно обнаружить, когда автор рассказывает о каких-то радостных событиях. Он разворачивает перед читателем радужную картину праздника, показывает весёлые лица присутствующих, и тут же солнце гаснет – Гроссман вспоминает про геноцид армян, рассуждает о скорби народа, о том, сколько бед он перенёс. Здесь автор проводит чёткую параллель с судьбой евреев. Он находит в этом духовное родство, объединяющее эти нации, отсекая все остальные. Также неровности можно обнаружить, когда в ходе рассказа герои принимают алкоголь. Тогда рассуждения с более простых и приземлённых тем поднимаются до возвышенных, до самой человеческой сути – до души, до жизни с большой буквы.

Наверное, не стоило начинать знакомство с Гроссманом с этой книги. Надо было взять что-нибудь про войну, что-нибудь с цельным и пронзительным сюжетом, но так подкупило название, что сразу же захотелось прочитать про добро. И книга действительно добрая. Её первое название «Путевые заметки пожилого человека», от которого автор потом отказался в пользу «Добро вам!», ничего не меняет в этом смысле. Даже при обилии сложных тем для размышления, Гроссман демонстрирует удивительное жизнелюбие, а его описания Армении и её народа умиротворяют. И за всем этим ценность человеческой жизни.

Вот я и думаю - мир противоречий, длиннот, опечаток, безводных пустынь, мудрых мыслей и дураков, мир страданий, нужды, труда, мир окрашенных вечерним солнцем горных вершин прекрасен. Не будь он так прекрасен, не было бы страшной, ни с чем не сравнимой смертной тоски умирающего человека.

В художественном отношении «Все течет» - книга ничтожная. Читать особо там нечего. Приехал зэк на родину из мест не столь отдаленных. Но сперва посмотрел на одного, на другого, на третьего. Устроился на работу, снял угол. А промеж этого одна за одной картины сталинской и постсталинской страны – в воспоминаниях и так. Протоконспект «Архипелага ГУЛАГа». Исаичу и выдумывать ничего не надо было, только добавить воды. У Гроссмана уже есть все – и разбивка по темам, и правильно поставленные вопросы, и правда-матка, и душераздирающие истории. Но кратко, не на три тома. Публицистика, эссеистика. Журналистская проза. Факты и эмоции. Основная функция – воздействие. О красотах и психологических сложностях и речи нет. Одно идеологическое давление на читателя – прям передовица в «Правде». Ее и придется дальше обсуждать.

Если глядеть на текст из сегодняшнего далека, нет в нем ничего такого, что бы мы не слышали последние тридцать с лишком лет. О повести мало вспоминают. И неудивительно. Вся она растаскана по ниткам, и если предложить на всеобщее обозрение, то окажется, что в последние десятилетия в плане и содержания, и формы не придумано ничего нового, в запасе у некоторых «мудрость» шестидесятилетней давности. В связи с этим от книги общее впечатление какой-то засаленности, затасканности, что ли. Но это упрек, не столько Гроссману, сколько тем, кто побежал за ним. Наверняка в свое время повесть была чем-то свежим. Ныне от свежести не осталось ничего. Но это мало кого смущает, судя по повторяемым вслед за Гроссманом мантрам.

Говоря прямо, «Все течет» - это такой «Краткий курс ВКП(б)» для тех, кто читает (и пишет) «Новую газету». Текст канонический и нечитаемый.

Но поговорить о нем есть и смысл, и повод (50 лет открытой публикации).

Признаюсь, я и сам читал эту повесть давно, 30 лет назад в «Октябре». С тех пор желания открывать ее не было. В памяти она оставалась текстом почти благопристойным, стоящим в ряду тогдашнего вала разоблачительной литературы производства разных лет – от «Сердец» до «Лун», «Чевенгуров» и разного рода «Тучек». Разные авторы. Одна песня. Помнился пассаж про Ленина, общая антикоммунистическая направленность. Поэтому перечитывая, думал, что ж, критика, так критика.

Оказалось, не критика, судилище.

На скамье подсудимых – русский народ. Как будто других народов в СССР не было. Как будто революция не была делом интернациональным.

Обвинения огульные, не хуже чем в передовицах сталинских времен.

Ну вот с размаху по мордахам.

«Сталин – русский земной бог» - пишет Гроссман.

Почему обязательно русский?

Потому что есть нечто вечно рабское в русской душе.

Нужен был царь, и он явился.

По одному этому можно подумать, что Гроссман – сталинист.

Да, Коба судил целые народы. Но видно и Гроссман решил от него не отставать. А за этим при желании можно разглядеть старую мысль о хороших и плохих, годных и негодных народах.

И если русский народ плох, к чему церемонии – на культурный компост его, в выгребную цивилизационную яму. А взамен народ правильный и свободолюбивый.

Откуда эта неприязнь к русскому, сквозящая во всем тексте, где национальная тема дает о себе знать постоянно? Наверное, от того, что Гроссман, как и многие любители говорить о народах правильных и неправильных, плохой националист. Настоящий националист уважает сам принцип нации. Тот, кто ценит свою нацию, уважает и другие. Национализм порождает интернационализм, пресловутую всемирную отзывчивость.

Плохой националист не уважает чужого, а значит и свое не любит.

Но, скорее всего, Гроссман националист и вовсе никакой, а русский народ просто мимоходом попал под раздачу. «На его месте мог быть каждый». Писатель хотел высказаться в пользу всечеловечества. А русские, так, пример, порочности культа национального. К этому финалу – «голый человек на голой земле» и приходит вся повесть.

Гадать об отношении Гроссмана к национальному вопросу приходится от того, что книга его внутренне противоречива.

Возражая против коммунистической идеологии, Гроссман смотрит на коммунизм вполне с точки зрения созданного идеологией мифа. «Социализм ли это – вот с Колымой, с людоедством во время коллективизации, с гибелью миллионов людей?» - восклицает он в тексте, надеясь, что мы, верящие в рай земной, тот час же открестимся от коммунистической религии. Но мы не паства, да и коммунизм – не религия. Очевидно, что в светлом будущем будет все то же – и преступники, и суды, и тюрьмы, и своя полиция-милиция. Мы ведь говорим не о потустороннем инобытии, а всего лишь о социальной системе, где дурное – неизбежная обратная сторона всего хорошего.

Неверие в тюрьмы – неверие в факт человеческой свободы, о которой весь текст талдычит Гроссман. Потому что свобода состоит в том числе и в способности делать дурное. Но поскольку оно дурно и опасно, очевидно, что за преступлением будет следовать наказание. Государственный «террор» до некоторой степени тоже неизбежен. То, что оно – машина насилия, известно с древнейших времен. Гуманным и социально-ориентированным называют не то государство, где у закона нет крепкой руки, а то, в котором право и политика четко настроены и в целом верно сориентированы.

Гроссман просто бредит свободой. Она для него абсолютная ценность. Однако из самой книги читатель так и не узнает, в чем же состоит ее суть. Очевидно, что диалектики противоречивости свободы Гроссман, как и его герой Иван Григорьевич знать не хочет. Гроссман, как можно понять из ироничного по смыслу заглавия, против не только гегелевской (с Гегелем ведется какой-то глухой, неадекватный спор на весь текст, но об этом позже), марксистской, но и гераклитовской (ну так считается) диалектики.

Гроссман апологет неизменности, вечности. Бытия в своей абстрактности равного ничто.

«Лес рубят – щепки летят». Всем знакома эта апология революционного террора. Центральный вопрос повести Гроссмана: «Зачем рубить лес?». Красиво. Но за ним все – и оправдание бездеятельности, стабильности, лени, безделья.

«Кому нужны были великие стройки?» - вопрошает он в тексте. Ну да, отлично обошлись бы лучиной, лаптями и набедренной повязкой.

Прославление этого ничто подкреплено и образом главного героя, который ничему не успел научиться, ничего не успел познать, не имеет ни семьи, ни кола, ни двора, ни связей, ни корней. Но готов слесарить (специальность у него символическая), починять Россию.

Абсурд. Но мы так и живем все последние годы, словно по слову Гроссмана, отказывающемуся от какой-либо внятной цели, кроме неопределяемой свободы, в содержание которой можно вписать все, что хочешь, вплоть до рабства.

План был у царской России («православие, самодержавие, народность»), у советской КаПэЭсЭсии («наша цель - коммунизм»). А мы живем как птицы небесные, бесцельно, ради свободы, которая невесть что. «Все течет» - книга, начавшая нашу путаную эпоху. Бунт против плана («Сталин умер беспланово, без директивных постановлений, без личного указания товарища Сталина»). Назначать литераторов, лучшие романы (этим и Симонов был недоволен), предателей, героев труда – безусловно, дурно. Но что взамен? Отчего в книге нет, как правильно? Может, свободной рукой рынка? Но мы знаем, что эта рука рождает новые директивы, ровно также как винтовка рождает власть. И вся разница, что исходят они не от Политбюро, не от товарища Сталина, а от множества мелких групп, от мириад маленьких сталиных.

Гегель, которого Гроссман подспудно клянет, трактовал историю (вот неожиданность) как развитие понятия «свободы». При этом боролся за субъектность (личность), но против субъективности. Реальная свобода у Гегеля была связана с моралью и правом, государство с осуществлением свободы. В противном случае перед нами не государство. В первом приближении, в абстрактном виде - тут уже целая система.

А что у Гроссмана? Государство (то есть иллюзия государства по Гегелю) плохо. Народ плох. Все дурно и все не так. Как надо, как хотелось бы самому Гроссману, из повести мы не узнаем.

«По-человечески».

Вот бы еще знать как это. Иногда и из человечности разводят костры инквизиции. ГУЛАГ ведь тоже был проявлением пролетарского гуманизма.

Конечно, умирать от голода и унижений по надуманному обвинению в ветхом бараке –не по-человечески. А, к примеру, с голоду, без работы, свободно под забором? Это по-человечески? Гроссман рисует картины голода 33 года. Страшно. Недопустимо. Но как быть с социальной системой, в которой голод продолжается не только в 1933, но и в другие годы, с системой, где голод – нормальное, естественное, закономерное явление? Гроссман отлично видит первое, и ничего не говорит о втором. Светлое царство коммунизма неназываемо сменяется храмом либерализма, об изъянах которого – молчок. Не то по глупости, не то сознательно.

Можно было бы сказать - нужен третий путь. Но такого нет в помине у Гроссмана, да он и не подозревает о его нужности.

«Все течет» - книга возмущенного гуманиста, который в своем абстрактном негодовании готов броситься из огня да в полымя. Да и не жалко. Пусть поучиться уму-разуму (нужен ли был Гроссман на Западе, когда там предпочитали Пастернака с березками и половыми страданиями русской интеллигенции и дворянства на живописном фоне революции и гражданской войны?).

Но вернемся к вопросу свободы. Чем «нынешняя», то есть с февральским душком Учредительного собрания, свобода отличается от свободы «примышленной»? Что есть первое и второе? О чем говорит Гроссман? Наверное, о свободе трепотни (печати и слова). Но мы знаем сами уже на опыте, к чему приходит в итоге такая свобода. В лучшем случае к желтой прессе. О худшем умолчим. Но и там, и там, вместо свободы денежная удавка. Говорить свободно в печати можно только то, за что платят.

Но есть ли разница где трепаться – на кухне или в Таврическом дворце?

Эффект в обоих случаях нулевой. Многообразие мнений? Да что в них толку, если мнение нельзя утвердить, претворить в жизнь? В теории мнение есть всегда, даже в концлагере. Я могу шагать к газовой камере и оставаться при мнении. Свободен ли я?

А дальше вопрос свободы берется Гроссманом историософски.

«Русское развитие – развитие несвободы». Ну да, крепостничество. А разве не был «свободен» Запад на античный манер за счет рабовладения? «Связь прогресса с крепостничеством». С чего так? Что значат эти эффектные фразы? Русского не было до XIX века. Оно можно сказать только началось с отмены крепостного права, а не наоборот. Но неверный урок был усвоен стали строить Россию именно так, увязывая прогресс и несвободу, по заветам Гроссмана, а не по слову Гегеля. Раз у нас только через холопство, то зачем забывать традиции.

В отношении политической свободы и свободы на государственном уровне вновь рассуждения странного порядка. Трудно не согласиться с тезисом о том, что государство может принимать отчужденный по отношению к личности и обществу характер. Но есть сомнение в том, что Гроссман вообще понимает, как функционирует сложноустроенное общество и государство. Не слышал он видимо ни о Гоббсе ни о Локке, теоретиках «свободного общества» построенного на отчуждении свобод. «Человек рождается свободным и повсюду он в оковах» - поэтический взгляд XVIII века, расширив который, можно и хождение по земле рассматривать как несвободу.

Подведем итог. Перед нами невежественная книга. Книга, в которой ум не то не развит, не то помрачен картинами созерцаемого горя. Понять возмущение Гроссмана можно, как и согласиться с ним в общей критике жестокости и террора и идее коллективной социальной ответственности. Принять в целом его теоретические выкладки – вряд ли. «Все течет» - далеко не всеобъемлющий по анализу действительности текст. Да и нет в нем анализа, скорее крик воспаленного и разъяренного журналистского существа, шаблон для длинных статей эпохи конца 80-х. «Краткий курс», как уже было сказано, для останков интеллигенции. Осуждающий рабство Гроссман из него же и вышел. Бичуя сталинизм, оказался верным его последователем. Культ темного беспощадного вождя сменяется культом личности Ивана Григорьевича, а не социальных механизмов и институтов. С героем Гроссмана невозможно спорить и дискутировать. Тут и моральные манипулятивные препятствия – «он – жертва», и общая постановка его на недосягаемую высоту в сравнении с окружающими. Критикуя Сталина и Ленина, Гроссман сам создает равновеликую им фигуру, нового идола для новой России. Большевизм, безапелляционность – все это на каждой странице. Все это мы прочитали, выслушали и за всем этим последовали на полных парах, продвигаясь от свободы к рабству и сопряженному с ним нигилизму. Идеология разрушительных абстрактны истин «так жить нельзя» без пояснения «как можно», ничем хорошим, пока для нас не кончилась.

Книгу эту я слушала еще в ноябре прошлого года. Тогда казалось, что упорядочить впечатления, избавившись от налета излишне сильных эмоций, удастся достаточно быстро. Но до сих пор, по прошествии уже полутора месяцев, она болит не меньше. Болит, потому что вопиет о том, что общество так и не "отрефлексировало" уроки сталинизма, террора, всеобщего страха, накрывшего страну.

Формой эта книга Гроссмана сродни роману, но фактически действия там никакого нет, да и развитие сюжета практически отсутствует. А есть там попытка высказать языком героев все наболевшее о сталинизме, революции, коллективизации. В общем и целом массовое вскрытие нарывов, которые до сих пор гноятся и болят.

Меня подобные произведения неизменно приводят к мыслям о тоталитарных диктатурах и вопросе коллективной ответственности (не вины!), ее осмыслении, о разнице между Германией и Россией, о том, что если нет покаяния, то очень легко вернуться в тот же самый "день сурка", сделав круг, все позабыв и оправдав для себя.

А потому на мой взгляд подобные книги нужно, очень нужно издавать, читать, и возвращаться к ним, как к истокам, чтобы потом... ну, "не было мучительно больно", наверное...

За что мне такое наказание? Почему мне пришлось целый месяц жевать этот злосчастный кактус? Мне не понравилось здесь вообще ничего. Ни-че-го. Иногда казалось, что вот, в этом рассказе есть огонёк, что-то живое, люди, чувства, истории... Нет, опять показалось. Картонные персонажи созданы автором лишь для того, чтобы вложить в их уста философские размышления о тщете всего сущего, рабской природе русского человека и диалектике свободы. Рассказы про животных просто садистские, хочется немедленно их развидеть. Очень скучно.

Начав читать я подумала - о! как здорово, сама я не так уж часто добираюсь до отечественной литературы, да и о войне/голоде/лагерях практически не читала, очень уж эмоционально тяжелая литература. И первую половину повести при чтении о лагерной жизни, о голоде в деревне, о стукачах, которые гонят от себя внутренний голос совести, меня терзали разные эмоции - боль, обида, жалость, злость... местами появлялось чувство что читаешь одну из антиутопий, но нет это наше прошлое, страница истории нашей страны.. и хоть и есть высказывание о том, что знать ее нужно, дабы не повторить, откровенно говоря я не хочу ее знать... мне горько от того что было...
И приготовившись читать с такими эмоциями до последней страницы я обнаружила что это вовсе не художественное произведение! Прикрываясь карандашными набросками своих героев автор поведал нам свои мысли о Ленине, Сталине, судьбе русского народа и его души, о рабстве, к которому мы склонны и т.д. Продираясь сквозь эти его рассуждения, не показавшиеся мне хоть сколько-то интересными или хотя бы информативными, я уж и не думала встретить вновь главного героя произведения, но нет! На последних страницах он вновь появился и оказалось что это якобы он столь метафорично и художественно поделился с нами своими соображениями... весьма неубедительно...

До сих пор нахожусь под впечатлением от прочитанного. Это пронзительная повесть о жизни "маленького человека" в огромном тоталитарном государстве, о ГУЛАГе, о стукачах, которые пытаются заглушить голос своей совести. Одна из самых ярких и трагических страниц – описание голода при коллективизации, причем самое страшное – что голодомор был задуман сталинским руководством и осуществлен с невероятной жестокостью.

Это книга и о судьбе старых большевиков, безжалостных "романтиков революции":

"Террор и диктатура поглотили своих создателей. И государство, казавшееся средством, оказалось целью! Люди, создавшие это государство, думали, что оно средство осуществления их идеала. А оказалось, что их мечты, идеалы были средством великого и грозного государства".

От лица своего героя, проведшего в заключении 30 лет, автор размышляет об особенностях русского сознания и русской истории.

"Неумолимое подавление личности неотступно сопутствовало тысячелетней истории русских. Холопское подчинение личности государю и государству. ... Ей, русской душе, и пророчили пророки великое и светлое будущее. Они сходились на том, что в душе русских идея христианства воплощена в безгосударственной, аскетической, византийской, антизападной форме, и что силы, присущие русской народной душе, выразят себя в мощном воздействии на европейские народы, очистят, преобразуют, осветят в духе братства жизнь западного мира, и что западный мир доверчиво и радостно пойдет за русским всечеловеком. Эти пророчества сильнейших умов и сердец России объединялись одной общей им роковой чертой. Все они видели силу русской души, прозревали ее значение для мира, но не видели они, что особенности русской души рождены несвободой, что русская душа - тысячелетняя раба. Что даст миру тысячелетняя раба, пусть и ставшая всесильной?"

Вместе с тем повесть В. Гроссмана – настоящий гимн Свободе.

"Как бы ни были огромны небоскребы и могучи пушки, как ни была безгранична власть государства и могучи империи, все это лишь дым и туман, который исчезнет. Остается, развивается и живет лишь истинная сила — она в одном, в свободе. Жить — значит быть человеку свободным. Не все действительное разумно. Все бесчеловечное бессмысленно и бесполезно!"

Первое, на что обращаешь внимание, - прекрасный стиль. Сюжет не столь важен, настолько хорош язык: яркий, метафоричный, с неожиданными сравнениями и обобщениями.
Ощущение от этого языка, как от стакана холодной воды в жаркий день.
Сюжета, впрочем, особого и нет: это путевые записки переводчика, путешествущегося по Армении. Картина Армении получается яркой и выпуклой: так и видишь все эти камни, смуглые лица, дома из розового туфа, севанскую форель и покорных овец. Ну, и, конечно, Гроссман не был бы Гроссманом, если бы всё это не сопровождалось рассуждениями об истории, жизни и судьбе.