Возвращение в эмиграцию

Я стояла и ждала, когда же придет возвышенное чувство восторженной радости. Ведь я дома, на родине! Но я ничего не ощутила. Было холодно, хотелось спать.

Но должна же я хоть что-то почувствовать! Я сбежала с насыпи, зашла за какие-то кустики, опустилась на колени, взяла горстку земли. Своей земли. Попробовала умилиться, поднесла землю к губам с намерением поцеловать. Так положено!

И вдруг совершенно ясно осознала, что разыгрываю никому не нужную комедию. И этот лесок, и эти кустики, и долина с овражком — все было совершенно чужое. Это не были знакомые края, где я когда-то жила, кого-то знала, кого-то любила. А если честно, именно в этот момент сердце заныло в тоске по Парижу.

В следующее посещение он принес несколько открыток с портретами царя Николая II, Александры Федоровны, царевен и царевича. Маленький Алексей особенно мне понравился. Хорошенький мальчик в курточке с матросским воротником. О варварском расстреле этих красивых людей я знала. Уходила в свою комнату и горевала по убиенному царевичу.

Вскоре по Парижу поползли слухи о чудом спасенной Анастасии. Была женщина, выдававшая себя за царскую дочь. С нею носились, поговаривали, будто ее признал сам Дмитрий Павлович. Я бросилась к Игорю Платоновичу:

— Это правда?

Он положил руку на мою голову и печально сказал:

— Милая девочка, время чудес давно миновало. Мы живем в эпоху расчета и бесчеловечности. Настоящая Анастасия, увы, мертва.

С приходом Саши стали вспыхивать пламенные споры. Начинались они всегда одними и теми же словами:

— Вот когда в России наведут порядок, и мы вернемся…

Я не понимала, кто должен наводить в России порядок. Я и Россию-то смутно представляла. Виделась равнина, невзрачная, серенькая, с пожухлой травой, усыпанная мелким мусором. Бумажки там, веточки, обрывки тряпок. По равнине ходит здоровенный мужик в картузе, борода лопатой. На ногах лапти, одет в холщовые штаны и рубашку, и еще в фартуке. В руках у детины метла на палке. Широкими взмахами он подметает мусор — наводит в России порядок. По краю равнины стоят «большевики». Без лица, без глаз. Небо над равниной низкое, воздух сырой, и только слышно метлу — вжжик! вжжик!

Стены станций сплошь заклеены картинками. Мама объясняет, что картинки эти называются РЕКЛАМА. Некоторые рекламы очень смешные. Вот нарисованы гуси в чепчиках. Они едят из открытой консервной банки вкусный гусиный паштет. На этикетке банки — снова гуси в чепчиках…

Среди русских в Париже в связи с этой рекламой ходил анекдот. Двое русских назначают друг другу свидание на одной из станций метро.

— А как же, Вася, я найду эту станцию? — спрашивает один. — Я же читать по-французски не умею.

— А ты погляди, Федя, — учит другой, — видишь, гуси ваксу едят? Как увидишь, где гуси ваксу едят, так и выходи, а я тебя уже, аккурат, дожидаться буду.

Бедные Вася и Федя не знали, что «гуси ваксу едят» на каждой из несметных станций парижского метро.

Тишина стояла какая-то необычная. Всегда было слышно, как за дверьми отвечают урок, шелестят страницы, где-то вспыхивает легкий смех, а сейчас ничего, будто вымерло все кругом. Ника даже засомневалась, может, она явилась слишком рано?

На цыпочках, очень осторожно, она прошла по длинному коридору к своему классу и тихонько приоткрыла дверь. Нет, все были на месте. Она стала ждать сердитого окрика Раисы Никоновны, наказания. Обычно опоздавшего оставляли стоять у порога до конца урока. Но ничего такого не произошло.

Учительница стояла у окна, лицом к стеклу и плакала. Она обернулась, кивнула Нике и тихо сказала: «Садись». Ника робко двинулась к своему месту и вдруг заметила заплаканные лица одноклассников. Она не на шутку перепугалась. Что могло случиться?

Села за парту, тронула кончиком пальца спину сидящей впереди Иры Козловой и тихо спросила:

— Что случилось?

Ира обернула заплаканное лицо и беззвучно шепнула:

— Сталин умер.

Первая мысль, недопустимая, кощунственная, слава Богу, не высказанная вслух, была: «Ну, и что?»

Страшное дело, ей совершенно не захотелось плакать. Умер далекий, чужой человек, знакомый лишь по портретам и пионерским призывам.

Чем громче рыдали в классе, тем хуже чувствовала себя Ника. Не выдавливается слеза, хоть ты тресни! А если увидят ее сухие глаза, ведь заедят. Что делать? Так и не успела она за шесть долгих лет жизни в Советском Союзе проникнуться трепетной любовью к отцу всех времен и народов. И тогда, благо она сидела на последней парте, пришло единственно правильное решение. Ника прикрыла ладошкой лицо и незаметно помазала веки слюной.

К счастью, пытка вскоре закончилась. Детей отпустили по домам.