Бог с нами

С человечеством, кстати, произошло тоже самое: бесконечное ожидание конца света настолько его измотало к семнадцатому веку, что люди решили притвориться, будто вселенная ясна и логична. Все уже сходили с ума в босхианском мире, сотканном из сладкого запаха горящих ведьм и тайной музыки танцоров святого Витта. Неслучившийся апокалипсис шестьсот шестьдесят шестого стал последней каплей: именно в тот год на Ньютона, сбежавшего из чумного горящего Лондона, свалилось его яблоко, из семечек которого и проросла новая цивилизация.

Да, именно вы-с и именно убили-с. А чего удивляться? Вам можно, с вами бог. И не такое прощал, правда? Вы же его с собой повсюду, как заложника, таскаете, как будто выясняете, что он еще оправдать может. А он все прощает, что ни попроси. Любит вас ублюдков, и прощает. Главное ведь - покается, правда? Искренне так, от всего сердца. А это мы умеем. С чем с чем, а с этим у нас проблем нет. В любой момент во всеуслышанье объявим: " Говно мы, господи! Грешны, грязны и на лицо отвратительны. Так ведь у тебя, кроме нас, никого нет, верно, господи?" И подмигнем. Свои ведь, родные, по образу, значит, и подобию. А потом снова за старое. Вот бог у вас с ума-то и сошел. Сейчас забился где-нибудь в угол, закрыл ладонями глаза и твердит: "Нет, нет, нет".

Ничего удивительного, что все заканчивается именно здесь, в общежитии, где когда-то жили ткачихи, которые выпрашивали друг у друга кофточки для свиданий и весело ругались из-за очереди в душ. Из смешливых девчонок с челками до бровей они сначала превратились в толстых теток, продавивших панцирные сетки кроватей до плохо вымытого пола, а потом в крохотных старушек, утонувших в этих кроватях, словно в кольчужных саванах. Никого из них уже нет: маленькие седые куколки тихо умерли, так и не став бабочками. Впрочем, кто знает, куда уходят бабушки и откуда берутся бабочки. И почему они называются почти одинаково.

Сгорбившись, он сидел на скамейке с отломанной спинкой и смотрел на медленно текущую Сударушку, по фарватеру которой плыл плот из связанных вместе надувных мячей. На нем, запрокинув лицо к небу, лежал человек в длинном белом одеянии — скорее всего женской ночной рубашке. Это был один из новых духоборов: члены секты должны были обойти двенадцать праведников, называвшихся божедухами, и, выполнив у каждого ряд послушаний, попросить их надуть один из мячей. Только на плоту из духа праведников можно было спастись, уплыв из умирающего греховного мира. Брать с собой еду и воду было запрещено, поэтому многие из новых духоборов, плавающих сейчас по рекам, были мертвы.

Мы ж для коммунизма родились, зачем нам бог? Как будто у всех орган есть какой-то специальный, чтобы бога любить, а у нас нет, отрезали, как аденоид. Или, может, дырочка у них какая-то специальная в сердце есть, чтобы бог проникал, — такая, знаете, ровная, круглая, с мембраной желтенькой,— а у нас ровное место. И мы ее сами ковыряем, ковыряем чем ни попади, но только сердце зря рвем. А даже если кто и проковырял: бога-то все равно нет. И вот он вместо бога пихает в эту дырку всякую дрянь, а жизнь из него утекает, и в сердце только щепочки какие-то да лоскутки, от крови заскорузлые.

Лифт, как известно представлял собой грубый тренажер смерти,— просторный гроб, возносящий или низвергающий своего временного обитателя. Поэтому до изобретения антивандальных покрытий он всегда напоминал захоронение вождя средней руки: с нарисованными символами плодородия — залогом будущего воскресения, а также именами женщин, гладиаторов и музыкантов, которых, упрятав в буквы и квадрограммы, полагалось взять на тот свет. Обязательные спички выполняли функцию как благовоний, так и ритуальных факелов, поджигавших либо плафон светильника, то есть небо, либо кнопки с номерами грехов. Само слово «антивандальный» применительно к лифтам означало не столько борьбу с бескультурьем, сколько попытку уничтожить наследие цивилизации вандалов, похоронные ритуалы которых были заимствованы жителями многоэтажек.