– Но разве не ужасно, что безмолвие пустыни будет нарушено? Человеческая жизнь кажется там чище. Она освобождается от жажды денег и власти, а также от всей мишуры и глупости современной цивилизации.

– Поверьте, ее обитатели так же стремятся к деньгам и власти, как любые другие. А что касается простоты... здесь жизнь действительно немудреная. Население живет в нищете и невежестве, многие умирают молодыми. Слепнут из-за трахомы. Мучатся от недугов, которые легко можно вылечить, – проговорил Салим жестким, злым шепотом. – А султан прохлаждается на берегу моря в Салале, в тысяче миль отсюда. Он годами не приезжает в столицу своего государства. И знаете почему? Он говорит, здесь его станут осаждать толпы просителей, а ему нечего им дать. Он не строит больницы потому, что, по его словам, в этом нет смысла. Если дети выживут и станут взрослыми, они все равно умрут с голоду или от болезней. Он не строит школ, потому что не осмеливается просвещать народ. Иначе все узнают, в какой отсталой стране живут.

Аладдин был огненно-гнедой масти. У него были длинная грива и белая полоса на морде, словно высеченной резцом скульптора, а также изогнутые полумесяцем уши, которые почти соприкасались кончиками, когда он их поднимал. Он был, безусловно, самым великолепным созданием, которое Джоан доводилось видеть, и когда Аннабель сказала, что он чистокровный арабский скакун, девушка поняла, что Аравия не должна обмануть ее ожиданий. Она представлялась местом, где можно скакать прямо на мерцающий вдали горизонт, а не плестись рысью кругами по мокрому двору, видя перед собой круп передней лошади. Местом, где кожи касается шелк, а не влажный колючий джемпер. Где нет ни грязи, ни дождя, ни давящего серого неба и сонных предместий. Местом чистым, теплым, красивым, полностью и всецело иным, не таким, как жизнь, которую она вела до сих пор