Элизабет вскоре обратила на него внимание и сейчас же всё поняла. Её влясть над ним кончилась. Всё должно было кончиться при таком семейном позоре, при столь явном свидетельстве глубочайшего бесчестия. Ей нечему было удивляться, не в чем его упрекнуть. Но мысль о том, что ему удалось преодолеть своё чувство, ничуть не облегчила её душевной муки, и не ослабила её горя. Напротив, она как будто явилась тем толчком, который был необходим, чтобы раскрыть ей глаза на собственное сердце. И ещё никогда не осознавала она с такой отчётливостью, насколько сильно она могла бы его полюбить, как именно сейчас, в ту самую минуту, когда ни о какой любви между ними не могло быть и речи.