Грозовой перевал / Wuthering Heights

Не проси, чтобы она стала камнем
на который ты обопрешься
лучше смастери ей крылья
и направь ее в небо
и она научит летать вас обоих.

- А вы не валяйтесь до десяти в постели. Утро на убыль идет задолго до десяти. Ежели к десяти утра полдня не прожил, рискуешь и другую половину упустить.

Злодеев наказывает Бог; а нам надобно учиться прощать.

Радость так велика, что я боюсь, вдруг это окажется неправдоподобно.

Я подарила ему сердце, а он взял его, и задавил до смерти, и швырнул мне обратно.

Все реликвии мёртвых драгоценны, ежели ценились при жизни.

Я так верю в любовь Линтона, что, кажется мне, я могла бы убить его, и он, умирая, не пожелал бы мне зла

Рай мизантропа.

Пусть Бог наказывает злых людей, мы же должны учиться прощать.
Эмили Бронте, "Грозовой перевал"

Не воображаете ли вы, что он так же много думает о вас, как вы о нем?

Иные, возможно, заподозрят в нем некоторую долю чванства, не вяжущегося с хорошим воспитанием; но созвучная струна во мне самом подсказывает мне, что здесь скрывается нечто совсем другое: я знаю чутьем, что сдержанность мистера Хитклифа проистекает из его несклонности обнажать свои чувства или высказывать ответное доброжелательство. Он и любить и ненавидеть будет скрытно и почтет за дерзость, если его самого полюбят и возненавидят.

Я вдыхала ванильный запах пекущейся сдобы и любовалась сверкающей кухонной утварью и полированными часами на стене, убранными остролистом, да серебряными кружками, расставленными на подносе, чтобы к ужину наполнить их подогретым с пряностями элем

- Почему ты не можешь быть всегда хорошей девочкой, Кэт?
...

• Почему ты не можешь быть всегда хорошим, папа?

Я слишком счастлив; и все таки я счастлив недостаточно. Моя душа в своём блаженстве убивает тело, но не находит удовлетворение для себя самой.

В стае одержимых евангельских свиней злой дух едва ли был так силён, как в этих ваших собаках, сэр.

Разумный человек должен довольствоваться тем обществом, какое являет он сам.

Но страх его перед этим хозяином доходил до суеверного ужаса; и чувства свои к нему он не выказывал открыто, позволяя себе только пробурчать какой-нибудь намёк или пригрозить за глаза карой небесной.

Мне думается, мистер Хитклиф не притеснял его физически; юноша, бесстрашный по натуре, не искушал на подобные преследования: в нем не было и тени той боязливой податливости, которая в человеке такого склада, как Хитклиф, пробуждала бы желание давить и угнетать.

Я достаточно окрепла духом, чтобы слушать без слез вечные проповеди Джозефа и не красться по дому поступью пуганого вора, как раньше. Джозеф теперь... не доведёт меня до слез, какие бы мерзости ни говорил.