Ольга Берггольц: смерти не было и нет

Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в неё, гадили, потом сунули её обратно и говорят: „Живи“

Для меня вся жизнь Ольги Берггольц — это история о том, как ее ломали. А эта книга — один из взглядов на ее дневники, в которых разные люди видят разное. Потому что поэтесса такая и была — настоящая. Не скрывала свои слабости, пороки, мысли. Не причесывала каждую строку, чтобы казаться лучше, чем она была. И так сейчас легко кидать в ее огород камни. Берггольц мужу изменяла, Берггольц была груба, Берггольц была алкоголичкой, Берггольц смеялась над людьми, Берггольц в блокадном Ленинграде имела спецпаек и питалась вдоволь. Право каждого человека видеть в других то, что они хотят видеть. И я хочу показать,то, что увидела я.

Впервые в литературе с Берггольц я столкнулась у Адамовича и Гранина в «Блокадной книге». Тогда она звучала как голос Ленинграда, как голос, который дарует надежду. Вторая наша «встреча» состоялась спустя год — я прочитала «Дневные звезды». И я хорошо запомнила, как она, обессиленная идет к отцу через весь город. Тогда я впервые посмотрела на нее не как на символ, а как на женщину, ставшую жертвой блокадных ужасов.

Я не знала, что фраза «Никто не забыт, ничто не забыто» принадлежала ей. Но помню, как в школе рисовали стенгазету, посвященную юбилею снятия блокады. Помню, как вырисовывали мы людей, которые на санках тащат мертвую свою семью. И алыми буквами сверху о том, что не забыли. Мне попадались мнения о том, что Ольга прошла через всю блокаду каким-то обманом, а потом до конца жизни паразитировала на этой теме. От таких слов больно. Потому что никто не вправе судить. А те, кто вправе был, уже не осудят. Да и судить уже давно некого.

Каждая глава книги оставляла после себя звенящую пустоту. Громова очень тактично обходила острые углы. Иногда сглаживая, иногда давая читателю право додумывать самим. Но от этого ее история не стала менее правдивой. Книга написана с большим уважением. А еще я внезапно поняла, что любимое бабушкино стихотворение про медведя, у которого от меда начали болеть зубы, написал не однофамилец первого мужа поэтессы, а сам ее первый муж — Борис Корнилов. Бабушка знала стихотверение наизусть и перед сном рассказывала мне. Эта тонкая ниточка с моим детством позволила мне еще глубже проникнуться историей Ольги.

Она всегда была повсюду, а я даже не знала ее лица. Теперь оно постоянно перед глазами. И неважно, сколько у нее было недостатков. И если бы у Ленинграда был голос, то он был бы голосом Берггольц. Не нравится, что пишут о том, что если бы Ахматова не эвакуировалась из города, то это она бы стала надеждой ленинградцев. Но история не знает сослагательного наклонения, верно же? И Ахматова уехала, а Берггольц осталась.

Берггольц же так и не выбралась из кошмара. Она падала, падала, падала. И следить за этим больно. После прочтения я перечитала некоторые ее стихи и понимаю, почему многие не видят в них глубины и полета. Они простые. Но иногда простота — это необходимость. И честность. Она не пыталась маскировать под затейливые виньетки свою правду. Как думала — так и писала. И если во что-то верила, то до последнего. И может быть, именно эта незыблемая вера в итоге ее и раздавила.

Ольга Берггольц никогда не принадлежала к числу любимых моих поэтесс, но ее судьба была мне интересна. Захваченная вихрем Революции, фанатичная коммунистка, которую так долго пришлось пережевывать зубам репрессивной советской системы... Говорят, что чем тверже прут, тем тяжелее его сломать, но и сломается он громко, с хрустом, невозвратно. Так, кажется мне, было и с Берггольц: она столь долго находила оправдания арестам и чисткам, так была верна Партии, что пришедшее наконец осознание надломило ее. Она не смогла уже выпрямиться. Я говорю это не в осуждение, потому что всегда задаюсь вопросом, какой бы была...

На долю Ольги Федоровны выпало страшное: репрессии 30-ых, годы войны в блокадном Ленинграде, мятущаяся "оттепель", потери, потери, потери - в семье, любви и дружбе... При этом Наталья Громова свою героиню не идеализирует, говорит без скидок, без купюр. Много, разумеется, цитирует (дневники Берггольц изданы, их можно прочесть и отдельно), погружает в атмосферу советского литературного быта по самую макушку, так что даже душит, накрывает, но интереснее не выныривать. Рекомендую поклонникам жанра и любителям истории советской литературы.

Ольга Берггольц и представить не могла, что в отсутствие Ахматовой она станет голосом великого города.

А я не могла представить, что во время подготовки мероприятия к юбилею поэтессы, настолько проникнусь её жизнью, судьбой, творчеством. И прочтение одного сборника Ольга Берггольц - Никто не забыт, и ничто не забыто никак не пойдёт в сравнение с работой Натальи Громовой. Сборник собран из каких-то клочков, обрывков, подцензурный и совершенно не отражающий масштаба личности автора – Ольги Берггольц. Книга же, прослушанная мной в потрясающем исполнении Елены Греб, особенно сильно впечатлила меня поэзией. Стихотворения были прочитаны с той единственно правильной интонацией, которая пробирает тебя до дрожи. Рождает внутри пронзительное чувство переживания. К некоторым отрывкам книги я сразу же возвращалась, чтобы перечитать их по второму, третьему кругу.

Я удивилась, когда узнала, что Ольга Берггольц не только поэт, она так же писатель, журналист, сценарист. Она – человек, в ком взращенный социализм был выбит тюремными пытками. Жизнь и смерть. Испытания, выпавшие на долю этой женщины, перемололи и выплюнули, лишив её возможности стать матерью: мне очень страшно было читать про все её выкидыши на поздних сроках беременности. «Теперь уж навеки, теперь до конца / незыблемо наше единство. / Я мужа тебе отдала, и отца, / и радость свою − материнство». Одного за одним хоронить своих детей. И своих мужей. И своих друзей. Сталинские репрессии. Дело писателей. И это после всего, через что прошли жители блокадного Ленинграда.

За стеклами машины шел мой народ, 90 % из него были здесь ни за что… Чего они удивляются, что я запила после этого? Если б я была честным человеком, мне надо было бы повеситься или остаться там.

Как обидно было слышать, что Макогоненко не смог справиться с Ольгиным алкоголизмом и бросил её. «Врачи тоже не понимают, что лечить во мне нужно не алкоголизм, не запой, а душу. Душа у меня больна, изломана, не срастаются изломы… Излечить ее мог бы только Юра. Но он не видит, что у меня с душой творится. Если б видел, не выталкивал бы меня все время из дома…», – сетует Ольга (запись от 29 декабря 1951 года).

В книге Н. Громовой нашлось место не только Ольге Берггольц и её близким, начиная с деда, перебравшегося в Санкт-Петербург в XIX веке и заканчивая вдовой Михаила Лебединского, племянника Ольги (без которой эта книга не была бы написана), но и огромному историческому пласту: власть и творческая интеллигенция, благодаря дневникам изображённым без прикрас. Например, я, не читавшая Фадеева, была расстроена его самоубийством. Гонения на Пастернака, Зощенко, Твардовского. Страшнейшее дело редакции С.Маршака. Медленное угасание Анны Ахматовой. Я смотрю на книжные полки в библиотеке, и теперь имена на корешках для меня оживают. Это заслуга данной книги. У Ольги есть стихотворение про память: «…И даже тем, кто все хотел бы сгладить / в зеркальной робкой памяти людей, / не дам забыть, как падал ленинградец / на желтый снег пустынных площадей». Как Берггольц своим творчеством, своими дневниками, сохранила эту память, так и Н. Громова передала её мне. И хотя последнее желание Ольги Берггольц о месте похорон не было учтено (так власть показывает своё превосходство), именно её стихотворные строчки высечены на мемориальной стене Пискаревского кладбища: