Цитаты из книги Сказки

Приятный запах проник даже в государственный совет. Король, весь трепеща от восторга, не вытерпел. - Прошу извинить, господа! - воскликнул он, побежал на кухню, обнял королеву, помешал немножко золотым скипетром в котле и, успокоенный, вернулся в государственный совет.

Он громко радовался, танцевал, прыгал на одной ножке и то и дело кричал: - Хейза! Видел ли кто-нибудь девочку прекраснее моей Пирлипатхен? А все министры, генералы, советники и штаб-офицеры прыгали на одной ножке, как отец и повелитель, и хором отвечали: - Нет, никто не видел!

Поэтому, когда у Штальбаумов начинали капризничать и переставали петь какие-нибудь часы, всегда приходил крестный Дроссельмейер, снимал парик, стаскивал желтенький сюртучок, повязывал голубой передник и тыкал часы колючими инструментами, так что маленькой Мари было их жалко; но вреда часам он не причинял, наоборот - они снова оживали и сейчас же принимались весело тик-тикать, звонить и петь, и все этому радовались.

Лучше довольствоваться малым, чем иметь много денег и холодное сердце!

Бояться тебе надо не земных судов, а других, более строгих, ибо ты продал свою душу злодею.

Это был самый прекрасный, самый прелестный цветок в Шварцвальде, но ты его растоптал, и больше он уже никогда не будет цвести.

...но забыл, глупец, что сердце-то у него из камня, а камни мертвы, они не смеются и не плачут.

Что проку им от того, что они будут здесь годик-другой казаться счастливыми, но тем несчастнее будут потом?

Окончив работу, бедняжка забивалась в уголок у самого очага и садилась прямо на золу, за что старшая мачехина дочка прозвала её Замарашкой. Но младшая, не такая грубиянка, как сестра, стала звать её Золушкой. А Золушка и в стареньком платьице была во сто раз милее своих разряжённых сестриц.

Вы изволили вымолвить, что не отвергли бы меня, как гадкая принцесса Пирлипат, если бы из-за вас я стал уродом. Тотчас же я перестал быть жалким Щелкунчиком и обрел мою былую, не лишенную приятности наружность.

Несправедливість править світом, і нічого, крім горя, не ділиться порівну.

Через несколько шагов они очутились на большой, удивительно красивой базарной площа-ди. Все дома были украшены сахарными галереями ажурной работы. Посередине, как обелиск, возвышался глазированный сладкий пирог, осыпанный сахаром, а вокруг из четырех искусно сделанных фонтанов били вверх струи лимонада, оршада и других вкусных прохладительных напитков. Бассейн был полон сбитых сливок, которые так и хотелось зачерпнуть ложкой.

– О святой инстинкт природы, неисповедимая симпатия всего сущего! воскликнул Христиан Элиас Дроссельмейер. – Ты указуешь мне врата тайны. Я постучусь, и они откроются!

– Крестный, а крестный! Пусти меня к себе в замок! Старший советник суда сказал, что этого никак нельзя. И он был прав: со стороны Фрица глупо было проситься в замок, который вместе со всеми своими золотыми башнями был меньше его.

Принц сказал, что она всегда будет жить у него, и позволил ей спать на бархатной подушке перед дверьми его комнаты.

Младшая же русалочка, в то время как сестры ее всплывали рука об руку на поверхность моря, оставалась одна-одинешенька и смотрела им вслед, готовая заплакать, но русалки не умеют плакать, и от этого ей было еще тяжелей.

Вообще, каждая из сестер была в восторге от того, что видела в первый раз, – все было для них ново и поэтому нравилось; но, получив, как взрослые девушки, позволение плавать повсюду, они скоро присмотрелись ко всему и через месяц стали говорить, что везде хорошо, а дома, на дне, лучше.

‎Другие сестры украшали свой садик разными разностями, которые доставались им с затонувших кораблей, а она любила только свои яркие, как солнце, цветы да прекрасного белого мраморного мальчика, упавшего на дно моря с какого-то погибшего корабля.