Jane Austen at Home

Но именно героини романов Остин, особенно задиристые Лиззи Беннет и Эмма Вудхаус, открыли богатый пласт женских характеров девятнадцатого века, которые не боялись говорить то, что думают. Через несколько лет после выхода романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» другая писательница, миссис Олифант, назвала его «декларацией прав женщины». Возможно, Шарлотта Бронте не была поклонницей Джейн Остин, а Джейн Остин не заявляла о правах женщин так громко и ясно, как Бронте. Но именно Джейн сделала это возможным.

Для купания в целебных водах мужчины обычно надевали жилет песчаного цвета из тонкой парусины и панталоны из того же материала, а также шапочку из льна и батиста, тогда как дамы облачались в парусиновое платье и юбку, с кусочками свинца, прикрепленными к нижней части, дабы в воде эти одеяния не поднимались.
Эти наряды были достаточно скромными, чтобы женщины могли в них плавать в горячей воде, не смущаясь присутствием джентльменов: купальни были общими.
Купальщицы приносили с собой лакированные чашки, которые привязывали себе к предплечьям лентами и которые плавали на поверхности воды: в этих емкостях они хранили носовые платки.

Плескаясь в теплой воде, общество обыкновенно услаждало себя шоколадом.

Лишь смерть Джейн заставляет Кассандру взяться за перо и поразить наше сердце трогательными признаниями, достойными ее сестры: «Я лишилась сокровища, такой сестры и друга, каких у меня никогда не будет. Она была солнцем моей жизни, золотым бликом на каждой радости, утешением в каждой печали. У меня не было ни одной мысли, которую бы я скрыла от нее, и теперь я словно бы лишилась части себя». Именно эти слова могли бы стать эпитафией Джейн, а не те неискренние, одобренные семьей похвалы ее добродетелям и благочестию, которые в конечном итоге украсили ее могилу.

Джейн ломала и другие эпистолярные каноны: она великолепно умела высмеивать и пародировать особый стиль тогдашней женской корреспонденции с ее мелкими новостями и непринужденной болтовней. Иногда при этом она создавала «текст столь же причудливый и нелогичный», как произведения знаменитого мастера черного юмора и абсурда, драматурга-минималиста XX века Сэмюэла Беккета. В раннем произведении в письмах «Любовь и дружба» Джейн заставляет свою героиню Лауру лишиться разума после смерти мужа, погибшего в перевернувшемся фаэтоне. Глаза у нее «закатываются», и она теряет рассудок: «Взгляните на эту еловую рощу… Я вижу баранью ногу… Мне сказали, что мой Эдвард не умер, но меня обманули… они приняли его за огурец…»
Одно из реальных писем Джейн дает нам понять, что иногда она чувствовала себя такой же безумной, как Лаура: «Любопытно, наполнили ли эту чернильницу. Неужели мясник попрежнему торгует по той же цене? Неужели хлеб не дешевле 2/6? Голубое платье Мэри! Матушка наверняка ужасно страдает».
Георгианские леди не могли прямо объявить о том, что постепенно слетают с катушек: они сообщали об этом друг другу вот таким способом.

Спустя годы Фанни, любимая племянница, предала свою тетю Джейн, предприняв попытку переписать – с отвратительным снобизмом – прошлое. Она утверждала, что без усилий миссис Найт Джейн никогда не стала бы леди, которую не стыдно принимать в приличном обществе. «Тетя Джейн, – рассуждала Фанни, – была достаточно умна, чтобы избавиться от налета «простоты» (если можно так выразиться) и научиться некоторой изысканности». «Если бы не папина женитьба, которая привела их в Кент, – продолжала Фанни, – Джейн и Кассандра, при всем их уме и приятном характере, никогда не поднялись бы до хорошего общества и не усвоили его обычаев». Так могла бы написать одна из сестер мистера Бингли.