Македонская критика французской мысли

«У меня нет права на смерть — подумал Дарвин, — я ещё не знаю главного… Я не могу умереть сейчас».
Сверхчеловеческим усилием он напряг все мышцы своего большого тела, подвернул под себя сжавшую горло обезьяны руку и услышал тихий хруст шейных позвонков. Горилла сразу обмякла в его мощном объятии, но некоторое время Дарвин не мог разжать своего захвата и лежал на ней, восстанавливая дыхание.
«Да, — подумал он, — не только интеллект, но и воля. Воля к жизни. Все это надо спокойно обдумать».
Встав, он медленно подошел к столу, накинул на плечи сюртук и взял в руку подсвечник с догорающей свечой. Кровоточила расцарапанная грудь, болела нога, ныла перенапряженная шея — но Дарвин был счастлив. Истина стала ближе ещё на несколько шагов, и её торжественный свет, ещё не яркий, но уже явственно видный, осенял его душу. Дарвин перешагнул через мертвую гориллу, обошел непристойно раскинувшего ноги орангутана и пошел к выходу.

— Р-р-р-р! — закричал он.
Горилла отпрыгнула на шаг.
Дарвин выхватил из кармана банан, покрутил его перед мордой гориллы и подкинул к потолку. Обезьяна задрала голову, вскинула руки вверх, пытаясь поймать банан, но в этот момент Дарвин с размаху ударил её пяткой босой ноги в незащищенный живот. Горилла всхлипнула и согнулась, и тут же мощный хук справа швырнул её обратно на пол — она упала на грудь, и Дарвин, не теряя времени, повалился ей на спину и обхватил её горло рукой.
«Интеллект, — подумал он, смыкая стальной зажим сильнее и сильнее, — или даже то, что предшествует интеллекту, — вот фактор, который способен увеличить шансы менее приспособленного в физическом отношении вида в борьбе за существование…»

«Но ведь известно, — спросит удивлённый читатель (никто ничего не спросит — прим. ред.[4]), — множество фотографий Сталина, где он изображен с дымящейся курительной трубкой в руках?»
Здесь и скрывается удивительный факт — выяснено, что тот Сталин, который заснят на фотографиях или в хронике с трубкой в руках — не настоящий.
Это не более, чем подставное лицо, читавшее речи, появлявшееся на трибунах — так сказать, ширма.
Настоящий Сталин, долгие годы державший в рунах рычаги управления страной (так и видишь эти рычаги — черные, с пластмассовыми круглыми набалдашниками — прим. ред.[4]), никогда не показывался на людях. Он никогда не покидал подземелья. Больше того — я сказал «Сталин», а вернее было бы сказать «Сталины», потому что речь идет о нескольких людях, которых на поверхности представлял рыжий усач с меланхолическим взглядом…»

Складывается интересная ситуация. Дав определение одному слову, мы оказываемся перед необходимостью определять составляющие первое определение термины. Подобно тому как свет, проходя сквозь прозрачный объект, имеющий специальную конфигурацию (призма), расслаивается и разделяется, заключенное в одном слове значение оказывается размазанным в нескольких словах, и для выделения интересующего нас смыслового спектра оказывается необходимой обратная операция, эквивалентная действию, которое оказал бы на расщепленный свет другой оптический объект (обратная призма).

«Кроме того, я ведь много раз читал, — подумал он, — что, если кто-то ставит тебя в тупик или чем-нибудь смущает, всегда есть вероятность, что это не другой человек, а собственное отражение или тень. Дело в том, что, когда сохраняешь неподвижность или выполняешь какие-нибудь однообразные монотонные действия, лишенные особого смысла, — например, идешь или думаешь, — отражение может притвориться самостоятельным существом. Оно может начать двигаться немного не в такт — все равно будет незаметно. Оно может начать делать то, чего ты сам не делаешь, — если, конечно, это что-то несущественное. Наконец, оно может сильно обнаглеть, поверить в то, что оно действительно существует, а после этого обратиться против тебя…».

Гиммлер улыбнулся, вздохнул и поглядел на часы <…>. Улыбнулся он потому, что, переводя взгляд на часы, мельком увидел неподвижные застывшие рожи генштабистов — Гиммлер был уверен, что на их телах сейчас можно демонстрировать феномен гипнотической каталепсии, или, попросту сказать, одеревенения. Толком он и сам не понимал, чем объясняется странный и, несомненно, реальный, чту бы ни врали враги, гипнотизм фюрера, с проявлениями которого ему доводилось сталкиваться каждый день. Всё было бы просто, действуй личность Гитлера только на высших чиновников Рейха, — тогда объяснением был бы страх за своё с трудом достигнутое положение. Но ведь Гитлер ошеломлял и простых людей, которым, казалось, незачем было имитировать завороженность.