А в Книге Жизни, на одной из ее темных, нечитанных страниц значится такой закон: гляди и гляди себе девятьсот девяносто девятижды, но бойся тысячного раза: не дай Бог увидишь впервые.

Если все всегда одинаково, то потому лишь, что в сущности все и всегда героично. Все всегда одинаково новое: каждому даруется душа, и каждой душе единожды даруется власть вознестись над звездами. Век за веком заново дается нам эта власть: видимо, источник ее неиссякаем. И все, отчего люди дряхлеют - будь то империя или торгашество, - все подло. А то, что возвращает юность - великая война или несбыточная любовь, - все благородно.

Правота нашего противника - это наша победа. О, близорукие глупцы, зачем хотите вы уничтожить своих врагов? Вы уже сделали больше - вы их создали.

Когда все газеты, как одна, год от года становятся зануднее, степеннее и жизнерадостнее, то главенствует самая занудная, самая степенная и самая жизнерадостная из них. И в этом газетном соревновании к концу XX века победил "Придворный летописец".

А я собираю жизненные происшествия - это такая редкость, такая драгоценность.

Как сказал старый добрый грустный персиянин, - да, дела-делишки. Не отлынивай. Вставай с рассветом. Держи хвост пистолетом. Пистолетом держи хвост, ибо не ведаешь ни откуда явишися, ни зачем. Держи пистолетом хвост, ибо неведомо тебе ни когда отыдешь, ниже куда.

Да ладно, ладно уж,- добродушно ответствовал король, - раз вы спрашиваете -- пожалуйста, хотя лично я не придаю особого значения церемониям, для меня важнее простосердечие. Но обычно -- так уж принято, ничего не поделаешь,-- являясь пред царственные очи, положено опрокинуться навзничь, задрав пятки к небесам (ко всевышнему источнику королевской власти), и троекратно возгласить: "Монархические меры совершенствуют манеры".

Я дал себе нечто вроде зарока,- сказал он,- ни о чем не говорить всерьез: ведь серьезный разговор означает всего-навсего дурацкие ответы на дурацкие вопросы.

Ну что ж,- сказал он,- пожалуй, даже и нет у меня никаких особых возражений против вашей изумительной системы правления. Которое есть - то глубоко личное. Если б меня спросили, согласен ли я жить при такой системе, я бы разузнал, нельзя ли лучше пристроиться жабой в какой-нибудь канаве.

Окажется он тираном - что ж, зато он обуздает добрую сотню тиранов. Окажется циником - будет править с толком, блюсти свой интерес. А преступником он если и окажется, то перестанет быть, получив власть взамен бедности. Выходит, с помощью деспотизма мы избавимся от одного преступника и опять-таки слегка обуздаем всех остальных.

Плохо, неправильно почитать свою страну, но почитать чужие страны - еще хуже. И так везде и повсюду, и так в сотне случаев. Плох пережиток монархии и дурен пережиток аристократии, но пережиток демократии - хуже всего.

Но уж коли на то пошло, скажу, что у него особый вкус к бессмыслице -- артистическая, видите ли, натура, валяет дурака, с тем и возьмите. Я вот, честное слово, уверен, что он, болтаючи вздор, помрачил собственный рассудок и сам теперь не знает разницы между бредом и нормальностью. Он, можно сказать, объехал разум на кривой и отыскал то место, где Запад сходится с Востоком, а полнейший идиотизм - со здравым смыслом.

Да, в начале двадцатого столетия умствующая братия заполонила чуть не всю землю. Так они расплодились, что простака было днем с огнем не сыскать, а уж ежели находили - толпами шли за ним по улице, подхватывали его на руки и сажали на высокий государственный пост.

Единственное, что остается делать в этом мире, лишенном юмора, - это кушать.

В нем пылала рассудочная, глубоко продуманная любовь - та любовь, которая будет вечной угрозой всемирному миру, - любовь к жизни короткой, но веселой.