Можно и при жизни быть мертвецом... и оставаться живым после смерти.

Жизнь — обманщица. В детстве сулит чудеса, а потом…

Туман сгущался. Он был совсем желтый вокруг фонарей на пристани и зеленоватый — под рожками, освещавшими улицу.

Они жили тут, в этом тихом доме, а хотели жить в другом месте, не важно где, лишь бы там было солнце, цветы, рай.

Они жили вместе, не ведая, что больны одной и той же болезнью, не имеющей названия.

Он никогда никого не убивал. Он любит Мирей. Он всегда любил Мирей. Все это он придумал, чтобы скрасить однообразное существование… И напрасно. Он и без того любит Мирей. Он никогда больше не увидится с Люсьеной.

... душа его переполнена нежностью и странным чувством сострадания.

— Во всех семьях что-нибудь да не так. Даже в самых добропорядочных…

Чем бы ему пока заняться? А чем вообще можно заниматься в воскресенье? Пропащий день, он только ломает всю неделю и задерживает бег времени.

Он ощущал свое тело жидким, аморфным, готовым принять любую форму… Он обратился в душу… Он уже не человек от мира сего. Он — душа. Можно начать все сначала… Начать сначала, но что начинать?

А вдруг Мирей видит его сейчас… Тогда она знает, что он действовал не по злобе.

Бывало, проделаешь крюк через весь Париж, чтобы потянуть время и не будить Мирей.

Ему бы и в голову не пришло стрелять в Мирей. Его преступление — результат незначительных, мелких подлостей, совершенных по недомыслию.

Любовь тут ни при чем, то есть настоящая любовь! Их связывает отнюдь не склонность, а что-то глубокое, тайное, запутанное.

Но он-то прекрасно сознает, что красотой не блещет. Остроумием тоже. Сам он никогда не посмел бы прикоснуться к Люсьене. Люсьена из другого мира — изысканного, утонченного, культурного.

Как вышло, что она стала его любовницей? По чьей инициативе? Поначалу казалось, она его просто не замечает.

Теперь Равинель едет не торопясь, мягко выписывая повороты. Старается избегать толчков, чтоб не причинить боль лежащему в багажнике телу.

[... мёртвому телу. NS]

Можно бы порасспросить его о житье-бытье, да только зачем? Чужая жизнь никогда не интересовала Равинеля.