Необыкновенные любовники

Это было… очаровательно. У вас никогда не было странной мысли о том, не как вы умрёте, а — с кем? Точнее, какая книга в этот миг будет на вашем ночном столике или даже — в постели? В древней Греции считалось даром богов, умереть во время любовных ласк. Но одно дело… когда вы умираете в любовных ласках со смуглым ангелом, а другое дело… с Львом Толстым, прости господи.

Я очень мнительный человек. И у меня развился очаровательный метафизический страх: вот я выбираю книгу в магазине, а сам думаю, с грустной улыбкой чеширских пальчиков, гладящих корешки книг: а вдруг.. это будет моя последняя книга? Тогда я должен выбрать ту.. с которой не стыдно умереть. Я хочу умереть в объятиях вечной красоты! Выхожу из книжного, в обнимку с ангелами: с Толстым, Платоновым, Кавабатой. Милый смешок Цветаевой слышится у моего правого плеча, словно фантомное и улыбающееся крылышко. Словно мы вышли из чудесного кабака и нам предстоит чудесная и жаркая ночь..

Это было моё первое знакомство с творчеством Анри де Ренье. Я знал о нём лишь то, что им зачитывался Серебряный век. Когда совсем ещё молоденькая Цветаева познакомилась с поэтом Максом Волошиным, он давал ей почитать Ренье из своей библиотеки. А потом… нежно ссорился с Мариной, почти в любовной ссоре, похожей на дуэль двух ангелов. У Марины был странный и очаровательный бзик, который, по сути, есть синестезия красоты, так часто посещающая нас в любви: если мне понравилась книга и она — созвучна моей душе больше, чем тому, у кого я её взяла, то это — моя книга, и я не должна её возвращать.

Не правда ли, это нежный отблеск любовного чувства? Мы видим.. что мы можем дать любимому человеку больше, чем тот, кто с ним сейчас. Мы блаженно знаем, что лишь ладошка любимого человека или его милый носик, может нам дать больше, чем все красоты искусства и тайны далёких звёзд, дать больше, чем они могут дать тому… той, кто сейчас вместе с нашим любимым, то значит этот любимый — принадлежит нам, по праву, несмотря на то, что он женат или замужем.

Дочитав этот чудесный роман, в постели ночной, я нежно обнял Барсика, словно хвостатого и усатого, милого ангела, пришедшего за моей душой после смерти (Саша, прости.. другие все были заняты. Остался лишь я..), и с улыбкой прошептал ему: ах.. было бы здорово, мой родной, прямо сейчас умереть. В объятиях нежной красоты и печали. Давай порепетируем? Встал с постели и взял таблетки. Валерьянку. Растолок одну, для Барсика, и дал ему: мой хвостатый ангел, увлечённо слизал её, снюхал язычком, бочком, как какой-нибудь заправский венесуэлец. Я тоже принял с ладошки несколько таблеток валерьянки.

Барсик блаженно откинулся и заулыбался хвостом и всеми лапками, как настоящий ангел на чудесной рейв-вечеринке. Я откинулся вместе с ним, в постели, с томиком Ренье. Мой хвостатый ангел кувыркался в постели, словно моя очаровательная любовница под забористым «кокаином». Моя рука кувыркалась вместе с ним, невинно и нежно греша… с письмами моего смуглого ангела. И тут у меня слеза потекла по щеке, с грацией лунатика в ночи, бредущего по карнизу, или по бордюру, как по карнизу: оступится — в небо упадёт! А за ним с с улыбкой идут менты…

И я вслух прошептал: было бы славно умереть после твоего нежного письма, мой смуглый ангел. Поцеловать твоё обнажённое сердце в письме, и… умереть, с улыбкой на устах. Полиция найдёт меня в постели, мёртвым, со счастливой улыбкой: есть такие улыбки, которые даже после смерти человека, как лунатики бессмертного счастья, живут сами по себе, дальше человека, мимо ангелов и рая.. идя куда-то мимо зарослей звёзд и бога, к любимой. Барсик-венесуэлец, будет всё так же кувыркаться в постели, играя с моей безжизненной рукой и с письмами смуглого ангела.

Полиция подумает, что в постели моей была мрачная оргия: лежат раздетые и смущённые — Толстой, Анри де Ренье, Кавабата (на полу. Ох уж эти японцы! не умеют пить по-русски!). Цветаева о чём-то нежно бредит на подоконнике.. Интересно, что подумают полицейские? Что это редчайший случай суицида от переизбытка красоты? Что меня убило молчание со смуглым ангелом? Или наоборот, письмо от неё? Или я умер в объятиях Анри де Ренье, как иногда бывает в любви, нежно шепча в объятиях с кем-то другим — милое имя любимой?

Ари Шеффер - Данте и Вергилий, в аду, наблюдают за трагическими любовниками - Паоло И Франческой.

Вы верите в символы? Я только недавно прочитал рассказ Толстого — Три смерти, и вот.. читаю роман Ренье, состоящий из трёх историй, о трёх романтических смертях. Эдакий алый трилистник страсти и смерти. Как известно, Ренье был чудесным стилистом. И предпочитал писать не о современности, а любовных приключениях в прошлых веках, и даже не всегда во Франции, и в этом он был близок Александру Грину, с его Ассолями и нежно выдуманными странами: имена и города, похожи на названия цветов на далёких и ещё не открытых планетах.

Мне даже кажется, что есть люди, которым тесно в настоящем, ибо большая часть их души живёт памятью сердца: что-то в них ещё помнит, как она жила в прошлых веках. Есть в этом возвращении в прошлое, пусть и в магическом кристалле искусства, что-то от перелёта ласточки, с юга, где бродят удивительные фламинго и солнечные львы, в родные Московские места, к милым воробушкам, дворникам, похожих со своими мётлами по утрам, на раненых и грустных ангелов с одним хромающим крылом.

Забавно, что Ренье, в самом начале, видимо, следуя милой традиции 17-18 веков, сразу же говорит как умрут главные герои, и даже бегло описывает их смерть: нежнейший спойлер. И тут я, шёпотом выругавшись, подумал (шёпотом). А в этом ведь что-то есть. Это нежное и печальное знание грядущего: так, когда впервые подъезжаешь к морю, видишь, как меж гор проступила нежнейшая синева, навек приласкавшись, к сердцу. Было бы прелестно, если бы мы, по настоящему полюбив, обретали мгновенный божий дар: знание того, чем окончится наша любовь.

Интересно, многие бы последовали вслед за любовью своей.. зная, что быть может умрут, в муках и одиночестве погибнут, что эта любовь разорвёт им сердце? Или так и проверяется настоящая любовь? Не страшно и умереть.. как рыцарь в битве с драконом судьбы, или моралью-чудовищем, или с монстрами страхов, обид и сомнений… лишь бы быть вместе с любимой, хотя бы… малый срок: ах, ночь с тобой, мой смуглый ангел, и твой нежный поцелуй, для меня дороже иных воплощений, где я был бы счастлив и богат. Меняю тысячи своих воплощений, ради одного твоего поцелуя. Готов умирать каждый вечер по сто раз, в муках, лишь бы ночью… сорвать нежный поцелуй с твоих милых губ.

Первый рассказ называется — Женщина из мрамора. Очаровательнейшее в своём трагизме, переосмысление мифа о Пигмалионе и Галатее. Жил себе аристократ, который любил женщин, и поцелуй одной из них, её жаркие ласки, пробудили в нём нежную печаль о том, что он не может сохранить вечность этого поцелуя, тёплую вечность ласк этой женщины. И он решил уединиться в замке и посвятить себя творчеству. Прошли года. Он встретил свою милую соседку, срывающую виноград. Она была божественна. Раньше он видел её — милой девочкой, едущей на ослике со своим дедушкой: они продавали фрукты и овощи. Знакомый образ, не так ли? На ослике едет не Христос уже, но — девочка, а фактически — любовь.

Ренье углубляет тему трагического диссонанса вечности и красоты, безнадёжно смертной в человеческом теле, в телесности мира вообще. Дедушка уговаривает аристократа, запечатлеть красоту своей очаровательной внучки — голой. И начинаются чудесные вечера… Ренье волшебно пишет об этом: долгие дни наедине с её красотой.. Ах! Не с женщиной, не с телом её, не с душой, не с «Джульеттой» (её имя), но — с красотой! Словно это божественная и главная суть человека, стыдится которой — грех, и всё что вне этой красоты — как раз мимолётно и нелепо до греха, всё равно что сказать: я проводил чудесные вечера с перчаткой, или — с волосами, или с шёлковым платьем, с моралью толпы..

И вот тут Ренье вводит новых «игроков». Два очаровательных брата, живущих в своих готических замках, стоящих рядом, как два смуглых крыла. Они обожали женщин и нежно делили их друг с другом. Один был — очень страстный, другой — очень нежный. Ренье тонко замечает: женщины запоминали лишь.. страстного брата. Мысль интересная и экзистенциальная, на самом деле, и чуточку провокационная. Потому что мы понимаем, что братья символизируют одно крылатое чувство любви. Но в своём горнем чувстве, именно нежность является высшей любовью. Она как путеводная звезда, тихо горит и светит лишь для одного человека во всём мире. Страсть.. как милый ребёнок, непостоянна и может светить всем, даже с собой изменяя любимому и питаясь собой, а не любимым.

Очаровательный момент: страстный брат, на маскараде, в саду, подошёл к нашему художнику, с прелестной девушкой. И говоря о ней, обнажил её грудь, и ласкал её грудь при художнике, словно рукой касался платоновской идеи красоты, словно рука его — мыслила что-то нежное, и женщина, безмолвно принимала участие в этом платоновском разговоре, со смущённой улыбкой смотря в глаза художнику.. пока её ласкают. Для морали — это разврат и ад. Ренье не объясняет этот момент, но мне кажется, что он этим подчёркивает бессмертную невинность души и тела, которые в любви — суть, одна душа: красота.

Быть может в раю, мы точно так же держали бы в руке, словно светлячка, обнажённое чувство нашего пола или детства или воспоминания, и это было бы невинно и блаженно, по одной причине, о которой мы не задумываемся: большинство трагедий и стен в любви, возникают из-за чудовищного неравноправия между душой и телом, и тех мрачных стен, которые воздвиг монстр морали, разделив душу и тело: для ангелов, кошмарным и греховным, безбожным даже, было бы различие между ладонью человека, его голосом, полом, подмышкой, памятью о детстве или томлением о чём-то.. Для ангела, всё это было бы единой блаженной мелодией. А для морали — есть господа, внешняя телесность или духовность, и рабы-уродцы, которые должны скрываться во мраке и рубище: пол, боль, надежда, любовь даже.. которые многие скрывают даже от себя, не то что от любимого.

Между братьями впервые пробежал холодок.. когда они влюбились в Джульетту, в очаровательного смуглого ангела, с неземными глазами, чуточку разного цвета. Джульетта стала встречаться со страстным братом. А нежный брат…  Вы догадываетесь? Очаровательный ход Ренье: он выпросил у художника, обнажённую статую Джульетты. Ну разве не прекрасно пожелание художника? Сколько в нём грации 18 века! - Да поможет тебе вечная, против живущей.. Похоже на грустный тост.. в аду.

Это само по себе, безумие: разлука двух братьев, нежности и страсти, такое же безумное, как разлука тела и души. И вполне логично, что божественная красота Джульетты, стала бледнеть. Словно красота.. захворала, без нежности. Так наша судьба болеет, бледнеет, когда мы вроде бы живём с чудесным человеком.. которого вроде бы любим, но… небесная любовь, соединяет нас с другим человеком. А это не менее безумно, чем разлука души и тела. Забавно, как страстный брат, заполучив вроде бы — всё, всю Джульетту, стал ревновать нежного брата.. к статуе Джульетты! Словно бы в ней была тайная красота, вечная красота, до которой он не мог раздеть настоящую Джульетту.

Как вы понимаете.. напрашивается последний штрих: смерть Джульетты (Джульетты вообще, в книгах, долго не живут). И странно: красота Джульетты, стала тлеть в памяти страстного брата. А нежный брат.. Что есть подлинная любовь? Страсть, отгорит, отцветёт.. и оставит лишь прах. А нежность, словно бы светит и после смерти, не замечая смерти, словно нежность — выше смерти. О мой смуглый ангел.. не сердись на меня и не ревнуй: но после нашего расставания... я каждую ночь сплю в постели с очаровательной женщиной. Это не ты… и мне больно об этом писать.

Ладно, сознаюсь: это и ты и не совсем ты. Это.. вечная ты. Быть может — подлинная ты: твои нежные письма. Да, я переписал с телефона наши самые нежные письма, на листочки, и теперь с сплю с ними. И даже.. даже… не смейся, не ревнуй: занимаюсь с ними, любовью. Сотни и сотни нежных писем твоих, как самая нежная в мире листва, в которой, словно в снегу, я делаю «ангела». Такой секс, наверно, есть в аду..

Второй рассказ называется — Соперник. Таинственный рассказ о любви. Начинается он так, словно муза Золя, аки пьяный-мотылёк, залетела… от Ренье. Шутка. Залетела к нему на огонёк. Всё начинается как нежный фарс.. который переходит, в чудо: когда б вы знали, из какого сора, растут стихи, не ведая стыда.. За руку прекрасной девушки, боролся один граф. Уродик нравственный, да и внешне. Но руку свою, девушка отдала другому, статному графу (и снова мотив двойственности, как в первом рассказе). Но Ренье словно бы преломляет эту двойственность, проводя её сквозь неевклидовую геометрию Лобачевского, вводя третье лицо. Но тропы к этому — бывают странными и тернистыми, грешными даже.

На сцене появляется.. отец девушки. Ренье, описывает его сочными красками Золя. Пока жёнушка его, томно нежится у камина с книжечкой..  он словно бы превращается в Мистера Хайда любви. В Маньяка любви. Он рыскает по вечерам по деревне, в поисках пастушек и крестьянок, не смущаясь ни возрастом их, ни.. чуть не ляпнул: полом. И насилует их. Разумеется, такие мрачные свидания приходятся не по нраву мужу одной свинарки, и он проламливает череп нашему любвеобильному Хайду.

И вот тут начинается.. долгий крестный путь любви. Куда? Чёрт её знает. Иногда любовь, как лунатик, блуждает где-то среди ночи, в тумане, по болотам и буеракам, в белом платье с фатой, а потом приходит домой и без сил падает в кровать, а любимый спрашивает: где ты была, солнышко? Ты вся грязная.. от тебя лягушками пахнет. - Я ходила на свидание с богом. Не ревнуй, любимый.

Дочка убитого, стала одержима… желанием спасти отца, из чистилища. Воздвигнуть изображение Христа на месте его гибели и… уйти в монастырь. Рассказ прелестен тем, что он может в равной мере понравиться и верующим людям, и.. атеистам, ибо написан в чудесной манере Вольтера и Дидро. Одно дело, когда твой соперник — человек. Его можно на дуэль вызвать или просто ревновать в муке одиночества.

Но когда твой соперник.. Бог, это уже трансцендентная ревность. Если честно, я думал, что всё кончится логичной дуэлью: наш граф с разбитым сердцем, выстрелит из пистолета, в статую Христа, воздвигнутого на месте гибели отца девушки. Но у Ренье на это были иные планы. Он по своему решил обыграть легенду о пути Савла в Дамаск: как мы помним, апостол Павел, был атеистом, ярым, и ему на пути в Дамаск в луче света явился Христос. (В буквальном смысле, Савл не был атеистом, а был ревностным иудеем, но гонение Христа - это метафизический атеизм. Мне эту чудесную мысль нашептал милый ветерок в осеннем московском парке). Необычное и по французски изящное решение данной легенды. А если учесть, что граф был — подлецом, более изящное, чем кажется на первый взгляд, нежели банальное обращение графа к богу.

Третий рассказ — Бальтазар.. Если память не изменяет мне (что бывает часто, и я даже уже почти не ревную её уже: с кем она только не изменяет мне, бестия! даже с цветами, травкой в поле, детством моим, с моим смуглым ангелом в Москве, с женщинами и с мужчинами, с ангелами даже, простыми, не московскими… иногда — с Достоевским, Толстым и Набоковым - Вместе. Развратная память моя!!), то это имя одного из волхвов, и последнего царя Вавилона, а также имя древнего демона. И снова милая двойственность повествования: жили два друга, в Венеции…

Да, чуть не забыл, на этот раз повествование, под нежным наклоном воспоминания, словно почерка памяти: один друг вспоминает о смерти своего милого друга, и рассказывает его жизнь, и тайну его смерти, так, словно душа друга как бы заговорила через его уста: есть в этом некая спиритуалистическая оскоминка секса: когда жизнь и душу любимого человека, пропускаешь сквозь себя: по сути, орнамент, начатый в первом рассказе, грациозно замыкается, и друг, описывая любовное приключение и смерть друга, многое додумывая, как бы создаёт прекрасную статую Друга.

И снова, милое крылатое различие друзей: они оба любят жизнь и женщин, но Бальтазар словно бы жаждет чего-то запретного и дальнего, он не может насытиться тем счастьем, которое — рядом. Он собирается в путешествие, эдакий Одиссей любви. Останавливается на ночь у своего дяди престарелого и любвеобильного, и тот проводит его в таинственный подвал, где в темноте, в постели, он держит очаровательную пленницу.

Дядя, не самых честных правил, уговаривает своего племянника, заняться с ней любовью, но берёт с него слово, не включать свет, и взять силой свою пленницу. Я даже с улыбкой подумал (моя улыбка подумала) — может дядя шутник, и, его племяшка в подпитии, будет нежно бороться.. с парнем, желая его «взять», или даже.. со старушкой? А может, всё ещё таинственней, и в подвале он держит настоящего.. ангела?

Ох уж этот Ренье! Озорник ещё тот. Дядя, как оказывается, уже в летах, с сединой, и он утратил мужскую силу, но в лучших традициях Достоевского (в смысле образа, разумеется), он стал подслушивать у двери, стоны и нежную любовную борьбу, распаляясь от ревности и… вновь обретая мужскую силу. В этом убедится несчастная пленница, когда племянник уедет.

И вот тут начинается самое грациозное. Дядя пишет племяшке, в Париж, что его пленница — ненавидит их. Она поклялась убить Бальтазара (племяшку). И.. уже убивает его, дядю, тайно подсыпая в вино, яд. Но дядя не противится. Чудесный символ, не так ли? Умереть медленно.. от руки женщины, которую ты любишь. Но которой причинил боль. В этом образе вина с ядом, есть дивный символ причастия, но — какого-то гибельного, земного.

Как мне кажется, в этом насилии над женщиной в темноте, есть отзвук мифа об Амуре и Психее (который мы больше знаем по сказке о Красавице и чудовище, Аленьком цветочке). Но Ренье дивно вывернул её наизнанку. Не Психея приходит в таинственный замок к Амуру, которого не видит, но спит с ним, но — Амур, приходит в «подвал замка» к пленной и замученной Психее, и.. насилует её. Бальтазара потрясает мысль, что эта чудесная девушка, которую он даже не видел, желает его убить. Вы задумывались над тем, как это экзистенциально странно и безумно — желать убить человека, точнее, сознавать, что вас кто-то хочет убить?

А разве в любви не так? Слова — я тебя больше не люблю… Чем это не убийство? Или… покушение на убийство? И не важно, что человек умрёт лишь в сердце другого. Если любишь, то сердце любимого — больше чем мир, и умереть в нём, значит умереть больше, чем положено в смерти. Всё равно, как если бы гелиоцентрическая модель вселенной, трагично бы накренилось в сумерки, и вы бы с удивлением узнали, что вот эти звёзды над вами, эти прекрасные деревья, улыбка незнакомки или стих Пушкина или мелодия Дебюсси, больше не просто летят куда-то, светя красотой и тайной, но кто то из них хочет вас убить, и вы толком не знаете, кто: улыбка незнакомки? Стих Пушкина? Вон тот чудесный клён у подъезда? Идеальное алиби: стоит там с детства, и ждёт, ждёт вас…

Это страшно и безумно, когда красота нас хочет убить! Та, кто должна спасти мир!! Быть может это рассказ о том, как мы, в сумерках судьбы, сами того не ведая, насилуем.. свою душу, свою любовь,  которая потом мстит нам, а мы искренне, в своём вечном эго, думаем, что эту боль нам причиняет — любимый, а на самом деле это наша душа нас наказывает за то, что мы сделали с душой и любовью? Может не случайно, дом дяди, был весь увешан зеркалами? Если верить Сартру и Данте, зеркала — это атрибут ада. А значит путешествие Бальтазара, это гибель и сошествие в ад любви.

И в самом деле.. какая разница, умереть от вина с ядом, или медленно умирать от яда боли любви? Разве это ни одно и то же? Просто мы сами, в муках любви, разлуки, молчаний.. пьём это печальное вино, с ядом, и убиваем себя медленно. Это наше причастие в аду.. ибо мы отвергли Бога: любовь. Мне интересно, как быстро читатель догадается, что кара над Бальтазаром, близка, ибо.. по приезде в Венецию, к своему милому другу, он застаёт его в новой компании с очаровательным парнем.

Но вот что странно: уж очень миловиден, этот паренёк: он смугленький, каштановые волосы, нежный овал лица, удивительные глаза, чуточку разного цвета… на лице, нет признака волос, лишь нежнейший пушок. Как вы поняли, это наша очаровательная Психея, изнасилованная, приняла образ парня и приехала в Венецию к другу нашего Бальтазара.

О мой смуглый ангел…  может однажды, мы встретимся именно так? Ты просто придёшь в парикмахерскую, а там будет очаровательная и высокая девушка под метр 90, которая странно будет ласкать твои милые волосы, приникать к ним руками, словно губами, словно целуя волосы — пальцами, и склоняясь к ним, она будет нежно дышать, твоими милыми волосами.. и ты не увидишь, как эта странная парикмахерша, когда ты уйдёшь, бережно соберёт твои волосы с пола и унесёт с собой, прижав к груди, как цветы или...или, как раненую ласточку.

Будь осторожна, любимая. Когда ты скоро пойдёшь на шугаринг, ты не сильно удивляйся и не сильно присматривайся к новому мастеру по шугарингу, к очаровательной и высокой, голубоглазой тайке, с загадочной улыбкой. Ты не увидишь.. как она бережно соберёт твои милые волоски, и сделает из них.. самые чудесные в мире — варежки, и даже - шарф. Разумеется, не после одного сеанса, любимая, зря ты так улыбаешься, чуть принахмурившись. Ты не увидишь.. как однажды, проходя мимо твоего дома, глядя на чудесное окошко на 23-м этаже, загадочная и высокая незнакомка в изящном парике под японочку, прошепчет твоё милое имя, и… поцеловав чудесные каштановые, тёплые варежки, достанет сверкающий нож и… пронзит свою грудь. Наше сердце. Потому что моё сердце принадлежит одной тебе, смуглый, необыкновенный ангел..