The Bushwacked Piano

Тут могу сказать о своих почти мучениях и почти отсутствии интереса к оному заунывному бренчанию на шандарахнутом пианино как-будто бы с неизменно и монотонно повторяющейся раздражающей низкой нотой — создать такое за счет одного только стиля само по себе дорогого стоит, если бы не нижеупомянутые оговорки. Лишь изредка это бренчание переходило на vivo, чтобы пораздражать пошлостью и неразделяемым мною чувством юмора.

Казалось бы, о чем тут рассуждать? Метафоры — тут, шандарахнутость — тоже. Значит — постмодернизм.

Но не так всё просто. Постмодернизм в литературе вообще — как в философии, так и в художественной прозе — имеет отличительную черту: преувеличенная интенсивность использования уникальных метафор (именно преувеличенная и именно уникальных, а не шаблонных) и уникальность стиля(это, скорее, о художественной прозе, а не о философии),создаваемая в том числе за счет других средств языка. Тут мы наблюдаем преимущественно второе. Нет... никто не отменял, конечно, несовместимые между собой метафоры, которые сразу бросаются в глаза — собственно шандарахнутое пианино и летучие мыши — но автор жонглирует ими, скорее, как в цирке: на уровне этих метафор НЕ подразумевается движения и согласования смысла (этот смысл называют скрытым постольку, поскольку смысл метафор не сразу открывается в отличие от общеупотребительных и прямолинейных значений слов). Две вышеупомянутые метафоры никак или очень плохо увязываются между собой. Это поймёт человек, привыкший к метафорическим интерпретациям и знающий, что смысл метафорического классического и шедеврального текста обязательно не только идеально увязывается с прямолинейными высказываниями, но и, разумеется, метафоры увязываются между собой, выводя текст на универсальный философский уровень. Если не увязываются — это не шедевр (ну, в большинстве случаев), но это и не постмодернизм. Тем более, не постмодернизм, что в отличие от классического текста, он,как я уже сказала, злопоупотребляет, наводит фокус на оную способность метафоры.

Единственное немалое преимущество этого текста — выражение внутреннего состояния героя с постоянной монотонно повторяющейся низкой готической нотой ИМЕННО через необычность (уникальность, шандарахнутость — нужное подчеркнуть) стиля и... опять косяк! Дзынь! Рвётся струна шандарахнутого пианино, не имея никакого оправдания. Автор НЕ говорит от имени главного героя, он говорит от первого лица, а героя поставил в третье.

Это повлекло за собой и другой косяк, когда после клубничных грядок Энн, клубничным становится всё, но не глазами Болэна (что было бы более, чем оправданно), а глазами автора, который на одной странице умещает: как у Энн "клубника перла быстро, как пожар в лесу"; тут же мистер Фиццжеральд ехал на своем клубнично-буланом жеребце через ручей, грудь ему саднило от клубничного оттенка настойки мертиолата"; и тут же Болэн "перегнулся поглядеть на неохватное клубничное таянье, завершавшее день"? С точки зрения Болэна это дало бы почувствовать читателю, как трогает его сердце всё, что касается Энн, в данном случае клубника, которую она выращивает. Но только так. 

И это только о "технической" так сказать стороне. На основании которой я могу сделать вывод, в общем, вполне предсказуемый для меня: автор преуспел на самовыражении. И только. Это выражается внешне. Это выражается стилем. 

Теперь перейду к более конкретным мыслям о смысле. К смыслям.

Никак  Красная луна  Бенджамина Перси заглянула и сюда. Нетопырные башни с летучими мышами. Так и видится объявление: "Ликанам, человековолкам, при размещении — скидка". Или что-то в этом духе. Ну это о созвучии проблематики, даже если эти две книги во всём остальном вообще никак несопоставимы. 

Тут бы только грань провести между невписавшимися как Холден из  Джером Д. Сэлинджер - Над пропастью во ржи , всякого рода маргиналами и психопатами (последние и подразумеваются под ликанами, хотя это уже другая история). Вот и Болэн, главный герой этой книги, "амбулаторный анархист" — "одной ногой в пропасти". А у его ближайшего знакомого и начальника архитектора оных Нетопырных башен Кловиса — в прямом смысле одна нога. Ирония, что и говорить. Как-будто отсекли ему именно ту ногу, которая для пропасти была предназначена, чтобы продержаться на другой. Он как-никак всё же делом занят: решил, что спрос рождает вот такое предложение — Нетопырные башни с летучими мышами. Впрочем, не помогло (но это спойлер). Вот и сами эти друзья-приятели нарвались, чтобы их нетопырями окрестили. В общем, то ещё фортель-пиано, учитывая, что фортелью природы один из второстепенных персонажей назвал Кловиса. 

"Я пять минут с эти мужиком потрещал, — сказал Мест, — Он фортель природы". 

Вся атмосфера этой книги — проекция внутреннего мира главного героя. Которого, к слову, становится жаль после слов: "Я несчастен от своей судьбы". Отпадает желание осуждать. Он сам ощущает себя шандарахнутым пианино, которое уже невозможно починить. Но таким же шандарахнутым пианино ему видится Америка. И тут в отличие от многочисленных авторов, которые критикуют именно Америку (среди них и Генри Миллер), Томас Макгуэйн всю шандарахнутость американской жизни вменяет в ответственность вот таким маргиналам. Хотя мне видится обратная ситуация: чувствующие себя отверженными маргиналы — это симптомы болезни общества в целом.

"...Болэн... с некоторой отчётливостью увидел, что как гражданин он ни в малейшей мере не добропорядочен. Понимать это было в некотором смысле приятно. Как только он стал считать себя общественным мёртвым грузом, на него снизошло что-то вроде энергического успокоенья, и он уже не чувствовал, что просто ищет себе неприятностей".При этом недобропорядочность самой популярной в этой книге профессии "юрист" на этот момент — взаимная недобропорядочность —  совершенно опускается.

Иными словами, я даже встала на сторону главного героя. Восприняв в штыки скорее Энн, которой ничего не стоит перевоплотиться из шлюшки в достойную даму.

Музыкой шандарахнутого пианино предстают и отношения Энн с Болэном, когда Энн вспоминает как они гуляли по берегу озера, "увлечённые либо всеобъемлющим духовным слиянием, либо мучительной дисгармонией". В результате — и это опять спойлер — автор выводит к пропасти, в которую никто не падает, но которая разделяет маргиналов вроде Болэна со всеми остальными даже при том, что остальные и сами чокнутые, но тем крепче держатся за размежевание.

Подробнее об основных метафорах.

Заметьте, на обложке изобразили именно летучую мышь, а не разбитое пианино. Которая в комплекте к Нетопырным башням олицетворяет собой мир депрессивной готики. А вот пианино тут обыгрывается на разные лады. И никогда ни одна сцена, ни один образ не бывает ничем оправдан по ходу повествования, что сразу же исключает этот текст из классических и шедевральных. Автор увлекается описанием характера и жизни какого-нибудь совершенно нового персонажа в последней главе не потому что это важно для целостности понимания текста, что несёт какую-то в себе сущую необходимость, а просто так по наитию, просто потому что. Следом выступает и новый герой и снова просто потому что. Болэн заболевает и нуждается в операции. Почему именно такой недуг? Тоже просто потому что. Здесь всё просто потому что. Считать это постмодернизмом можно только, не владея практикой понимания переносных значений слов и следовательно лучшего понимания постмодернизма (во всяком случае, философского).

Эта книга — тот редкий случай, когда я едва ли могу найти оправдание потраченному на неё времени. Хотя отрицательный результат — тоже результат. Теперь буду сравнивать с ней другие книги от постмодернистов в художественной литературе.

Буду несправедливой, если всё-таки не укажу на пару, а точнее тройку уникальных метафор/тропов, помимо основных. Их именно столько — три, не больше. Больше я не заметила.

"У Энн был красивый, лёгкий голос с песочком". "Нападала на свои волосы черепаховой расчёской"

"...поплескался в "Жёлтых страницах" и нашёл его имя. 

Неплохо, но и не так чтоб уж... Но либо я ещё мало читала постмодернистов в художественной литературе и держу в голове философию, в которой логика строится на скрытом смысле метафор, либо это — не постмодернизм. 

Не сказать следом за Сьюзен Сонтаг — экспериментальность. Но она отнесла это слово к Натали Саррот, с чем я не согласилась в отношении к Саррот в рецензии на книгу "Тропизмы".  

Так же как и Болэн во время простоя перед дверью Фицджеральдов, я думала изо всех сил над смыслами этого романа. Замирала без движения и подумывала крепче некуда. И всё же загадка оказалась не по мою душу. Ибо моё серое вещество продолжает отказываться воспринимать подобную американщину. Ну то есть начиная с Сэлинджера, потом битники, Томпсон, Пёрсиг – все, кого я так и не научилась понимать. Потому что по-видимому нужно иметь какую-то невероятную тягу к приключениям на свою задницу и умение жить одним днём. Карпе дием, сученьки, карпе дием.

Продираясь сквозь словесную арматуру, ящики, и прочий не особо привлекательный мусор на этой лингвистической свалке, я вдруг наткнулась на что-то очень личное. Как будто на грабли наступила и получила прямо в лоб: диалог Ники и его отца. Чёрт.
Ну да ладно, на этом всё. Вспыхнуло как бенгальский огонёк и погасло. Далее – тьма: «Он принялся мыслить в понятиях крупных жизненных перемен, об искусстве и мотоциклах, горах, грёзах и реках». Буквально шандарахнутый по голове, Николас срывается с насиженного места и забирает с собой Энн (которая притворяется влюбленной ради славы и возможности насобирать в безумном путешествии фото-материал, подменяя себя настоящую пергидрольной «шлухой»). Без операционной главы я чувствовала бы себя гораздо лучше, но я понимаю это физическое кромсание как шрамирование любовной линии: она прерывается и Болэну представляется возможность оправдать свою фамилию.

Да и тебе, Николас, нет тут места, ибо ты – это пианино, шандарахнуть по которому было твоим собственным решением. Остаётся смотреть на море, поедая жёсткий кусок хлеба с намазанным на него арахисовым маслом. Вот и вся воля. Но свобода ли?