Лекарство против иллюзий

Снаружи нет никаких цепей. Все ограничения внутри.

Хороший пинок — важная составляющая полета.

Когда кого‑то теряешь, постепенно свыкаешься с реальностью, подстраиваешься под новые обстоятельства, учишься жить заново. Но как быть, если ты никого не терял и при этом чувствуешь пустоту? Будто что‑то очень важное — или кто‑то важный — обогнуло тебя стороной, задело, как задевают в толпе чужое плечо, и бесследно исчезло, не оставив следа?

Там, за горизонтом, простирались неизведанные земли и томились неиспытанные эмоции, но было так жалко бросать упорядоченный, комфортный уклад, что она невольно начала убеждать себя: зачем спешить, впереди еще уйма времени. Еще успеешь.

А что, если не успеешь? Что, если этот неожиданный проблеск сознания — последний шанс что‑то изменить? Последний всплеск перед тем, как на мониторе побежит прямая белая полоса?

... умело организованный процесс обязательно принесет прибыль. Тут главное — учесть еще один важный момент: надо правильных сотрудников нанимать, которые соображают.

Привычка, знаете, такая похабная вещица: из любого бунтаря приспособленца сделает.

Время в больнице текло иначе. Где‑то там, за стенами, сутки проносились стремительно, наполненные суетой и проблемами, а здесь каждый час растягивался до бесконечности, ширился, подобно черной дыре.

Летова прекрасно понимала, что нельзя ассоциировать автора с его произведениями. Писатель, издавший роман от первого лица, обрекает себя на вечную абсурдную параллель, прочерченную публикой между ним и его героем. В исполнителе тяжелого рока публика никогда не увидит романтичного интеллигента. Актера, сыгравшего роль коварного соблазнителя, поклонницы забрасывают предложениями провести вместе ночь, не веря, что их идол в реальности является верным мужем и семьянином.

Важно, что в данную секунду, зарывшись в сугробе, изредка снимая перчатки и дуя на закоченевшие пальцы, он ощущал спокойствие, почти умиротворение. Так бывает, когда ты уверен в правильности совершаемого поступка. Как будто именно этот поступок должен был запустить необратимую цепочку событий, которые — Сашка чувствовал — приведут его к особенному, беспрецедентному итогу.

Да разве что‑нибудь сравнится с упоительным чувством свободы, когда перед тобой — целый мир, и ты имеешь возможность идти куда вздумается и заниматься чем вздумается…

Знаете, можно долго и красноречиво вдалбливать самому себе неразумность какого‑то поступка, а затем все равно совершить его. Потому что в противном случае тебе совсем тошно станет. Вот и я почувствовал: нельзя мне больше на завод. Останусь там — или сопьюсь, или в зомби превращусь, утрачу интерес к жизни. А ведь жизнь‑то — какая разнообразная! И мимо меня идет. Как же так?

Сашка любил Охотское море — ледяное, хмурое, кажущееся неприступным. Оно, как панацея от любого недуга, страха, хандры, всегда помогало ему. Не утешало, не любезничало, не убеждало забыть о проблемах — море заставляло понять, как незначительны любые проблемы по сравнению с вечной суровой красотой.

Сашка любовался набегавшими на берег волнами, слушал их убаюкивающий монотонный плеск и ощущал, как море отдавало ему весь свой нерастраченный холод, всю тишину, наполняя спокойствием, умиротворяя.

Есть красота, которую сразу видно, а есть такая, которую нужно почувствовать. Первую увидишь — и забудешь. А вторую всегда будешь в сердце носить.

— Да мы на недельку‑другую, дольше не задержимся, — запротестовала мать.

Задержались на шесть лет.

Тяжело выворачиваться наизнанку и понимать, что это никому не нужно.

Как же так получается, что из хороших детей вырастают плохие люди? Неужели повзрослеть — значит отказаться от принципов и идти на компромиссы с совестью?

Мечта не сорняк, нельзя ее выдернуть бесследно - как бы ты ни усердствовал, ни орудовал тяпкой, хотя бы один крохотный росточек все равно останется. И годами будет ждать удобного случая, чтобы пустить побег...

Нет ничего сложного в этой жизни. Жизнь простая. Сложности у нас в голове.