As ​Intermitências da Morte

Если нет смерти, того единственного орудия, которое господь вверил людям, чтобы, пролагали пути, ведущие в его царство, то следует сделать один непреложный и неопровержимый вывод: вся священная история неизбежно заходит в тупик.

На несколько недель, покуда силою привычки не уравнивался новичок во внимании и заботе со всеми остальными, он становился общим баловнем и любимчиком — последний раз в жизни, а она с недавних пор, неизвестно зачем и почему, длится вечность, которую можно сравнить с солнцем, осеняющим благодатью своих лучей каждого жителя этой новой аркадии — сравнить-то можно, но лучше не надо, ибо мы своими глазами видим, как меркнет дневное светило, и при том остаемся живы.

Незадолго до полуночи, рассказал он, как раз перед тем, как с колокольни донесся последний удар курантов, мой дед, находившийся при последнем издыхании, вдруг открыл глаза, как если бы раскаялся в своем намерении умирать – и не умер.

Пожарники, растерянные и оторопелые, извлекали из-под руин искалеченных людей: по всей математически выверенной логике катастроф им полагалось находиться в состоянии, определяемом формулой «мертвей не бывает», а они, однако же, несмотря на тяжелейшие ранения и несовместимые с жизнью травмы, оставались живы и живыми доставлялись под душераздирающий вой сирен в больницы.

Кто-нибудь мог бы подумать, что предел моральной низости достигнут и дальше ехать некуда. Ан нет: когда вслепую бродишь по тонкой тропке реальной политики, можно не сомневаться, что логический императив оподления покажет - да нет, есть еще куда.

Но если так, почему вас столь пугает исчезновение смерти. А кто сказал, что она исчезла, она просто перестала убивать, это разные вещи.  

Лучше смерть, чем такое.

Что нам деласть со стариками, если больше не приходиться расчитывать на то. что смерть, как бывало прежде, урежет избыток их капризов и чудачеств.

Он засыпал и просыпался, задремывал и пробуждался, всякий раз одолеваемый мыслью о том, что надо догнать и ухватить сон, не позволить бессоннице разлечься рядом, на свободной половине кровати.

... этого человека, на лбу которого сейчас, во сне, вдруг прорезалась горькая складка, какая бывает у тех, кто ни разу в жизни не делил ложе с чем‑то по‑настоящему человеческим и кто заключил союз со своим псом на предмет того, что каждый из них будет видеть другого во сне: человек – пса, пес – человека...

Смерть, в конце концов есть самое натуральное свойство жизни, чистейшая рутина, нескончаемое чередование отцов и детей, пошедшее еще, с Aдама и Eвы, и медвежью услугу оказали бы правительства всего мира и без того довольно шаткому общественному спокойствию, вздумай они объявлять трехдневный траур всякий раз как в приюте умрет убогий старик.

«Все в жизни — временно, шатко и неустойчиво, все проходит неостановимо, и боги, и люди, что было — то уже кончилось, что есть — то не навсегда...»

Ну, как бы там ни было, все, что говорится о боге и о смерти, – не более чем россказни, и наша история – всего лишь одна из них.

Первейшая добродетель монарха — само собой, я имею в виду монарха конституционного — это высочайшая степень понятливости.