Отзывы о книге Levantado ​do Chão

Моя голова забита слишком большим объёмом опилок, чтобы ворошить его, вспоминая кто же эти прекрасные люди, а идти в Гугл мне лень, поэтому остановлюсь на самом факте, что где-то там тогда далеко и давно, в начале прошлого века, один чудесный человек, для описания некоторых приёмов в творчестве графа Толстого, использовал одно интересное слово — остранение. Тут сразу кажется, что буква пропущена и возникают туалетные ассоциации, но нет — всё верно, так оно и есть, так оно и пишется.

Граф толстой вертел этой штукой, как Брюс Ли нун-чаками и рубил шедевры один за другим. В «Войне и Мир» этот приём мелькает порой, но наиболее толстый вид он у него принимает в «Холстомере» (самый каноничный пример, хотя лично мне чуть более доставляет описание войны глазами Пьера, ибо «Холстомером» я не проникся). Приём интересный и местами действительно, кхм, полезный. Однако, оставим Толстого давно ушедшим дням и перейдём к дням не так давно минувшим, в которые этот приём тоже немного взбрыкнул под пером не менее даровитого писателя.

Не буду давать придатков на отсечение, но думаю много кто его в той или иной мере использует этот приём (некоторые описание Паланика, например), при этом не всегда отдавая себе явный отчёт в этом. Однако, наиболее интересным представителем сего искусства мне видится господин Сарамаго. У него практически всё творчество пропитано этой штукой.

Сарамаго остраняется от привычных названий вещей и их описаний. Чтобы беспристрастно описать человека, он отказывается от глаза и форм, которые глаз наблюдает. Глаза застилает пелена привычки и теряется много деталей, деталей, которые в итоге и формируют настоящую картину. Со временем привыкаешь ко всему и перестаёшь чётко видеть. Стул это просто стула, а сигара иногда тоже просто сигара. Чтобы избежать этого Сарамаго всеми возможными средствами пытается ломать этот поток привычного восприятия. В «Поднявшемся с земли» наиболее удачно и эмоционально сильно получается в сцене, где муравьи наблюдают избиение человека. Второй наиболее запоминающийся момент — это птицы над людьми. Тут не только остранение, тут вообще мимолётность всего человеческого в сравнении с вечными вечностями природы и вселенной.

Ещё один момент — достаточно формальный — это сам синтаксис. Этим начали грешить ещё модернисты (а до них явно кто ещё, но мной забыт) в началах прошлого века и с тех пор этим никого не удивишь, но — всё новое это хорошо забытое старое, и на страницах Сарамаго это тоже оживает новыми красками. Предложения очень длинные, вяжутся в бесконечно длинные абзацы, скачут с одного на другое, или — наоборот — очень надолго останавливаются на какой-либо подробности и домусоливают её до всех возможных вариантов, что даже тупой поймёт, а умный и внимательный утеряет суть. Сарамаго всегда тяжело читать, я не могу его долго читать, потому что, чтобы нормально понимать такой текст приходится очень сосредоточенно следить за буквами, что сильно утомляет, либо сидеть на смеси кокаина с ксанаксом, что крайне вредит здоровью и бюджету. Как-будто заново учишься читать, а текст Сарамаго именно такой и есть — ты учишься читать. И это лучшее, что может быть для уже начитавшегося читателя.

У Сарамаго отсутствует однозначность. Напрочь. Он всегда оставляет вариант, всегда фантазирует несколько возможных сценариев. Такой вот мультивёрс в каждой истории каждого предложения. Сарамаго начал писать поздно и, возможно, это как-то сыграло, что он не гнёт своей линии на одну единственную правду, он понимает, что правда у каждого своя, у каждого свои причины на поступки. Очередной мультивёрс, только такой вот персональный.

Некоторые моменты из книг Сарамаго мне напоминают следующую мезансцену из боевиков: камера как бы от первого лица и героя бьют по морде кулаком, который летит прямо в камеру, ударяет, герой дёргается (вместе с камерой), кулак отдаляется, потом сново летит — и опять удар, и опять, и опять. К подобному приёму прибегает и Сарамаго, когда раз за разом повторяет какую-то особенно больно бьющую деталь, особенно эмоциональный момент. Женщины плачут, и плачут, и рыдают, и льют слёзы, и влага течет из их глаз, и стенают, и крики раздаются из их рта, смотрят, как уводят их мужей, навсегда, далеко, навечно, до конца жизни, и рыдают, и льют слёзы, и плачут.

Абсурдность некоторых сюжетов заставляет в них верить. Из разряда так хорошо, что аж немного плохо. Нереальность некоторых сюжетов настолько неправдоподобна, что «а вдруг на самом деле»? И вот такой вот принцип понимания реальности через ирреальность, логики через её отсутствие. Подобное мелькает у Сорокина, когда он доводит вещи до абсурда, в котором проявляются новые стороны чего угодно. Уродливый гротеск настолько уродлив, что контраст, им создаваемый, даёт понять, что есть красота.

Сарамаго это набор приёмов, которые он явно проворачивает и тем строит свою книгу и творчество в целом. Это не привычное повествование жили-были-грешили-раскаялись-померли, это повествования в стиле ножницы-самолёт-эстетика-мороженка-катарсис-экскременты. Порядком так придёт твёрдую консистенцию мозгам после всех этих ваших Гарри Поттеров.

Это история нескольких поколений одной семьи. Практически семейная сага, но нет, больше. Это сага о жизни целой страны.

Я плохо знаю историю Португалии, поэтому роман меня потряс в том числе и историческими сведениями. Пришлось открывать статьи о событиях, произошедших в Португалии в 20 веке, и просвещаться, чтобы лучше понимать, что за неразбериха происходит по сюжету вокруг жизни простых тружеников земли. Если нам кажется, что история России 20 века — это сплав хаоса, боли и трудных годин, то могу теперь с уверенностью сказать, что Португалии тоже жилось, мягко говоря, неспокойно (чего стоят их 9 президентов, 44 премьер-министра и 3 диктатора за период с 1910 по 1926 год!). Как, в сущности, похожи судьбы развития многих стран. Отличаются детали, даты, формулировки, но, как и с человеком, путь взросления не бывает лёгким. Ребёнок, взрослея, совершает множество ошибок. Страна, создаваясь и укрепляясь в самосознаннии, переживает массу крайностей и трагедий. И несёт на себе груз последствий обычный человек.

В книге потрясающая экспозиция. Муж и жена с младенцем идут с повозкой на новое место жизни, и в пути их настигает дождь. Не просто дождь, а ливень, когда мгновенно промокает самая плотная ткань, а дорога становится вязкой и трудной. И впереди есть лишь одно укрытие — одинокое дерево на равнине. Такая простота, сила и глубина в этой картине. Словно вся прошедшая и будущая история заключена в эти три человеческие фигуры под дубом, где рядом есть ещё лишь трудолюбивый осёл, тянущий повозку, и больше никого — только стихия.

Женщина поднимает голову к небу — сколько уже веков пытаются крестьяне прочесть эту исполинскую страницу, раскрытую над нашими головами, — смотрит, не видно ли просвета, но нет, еще чернее стало небо, словно следующий день не наступит никогда.

Каждодневный, потогонный труд на земле. Сменяющееся правительство, с рокировками которого ничего в жизни обычного человека не меняется — лишь лозунги другие, а суть всё время одна и та же.

Это третий роман Сарамаго и первый из доступных в переводе на русский язык. Если хотите узнать ещё более раннего Сарамаго, придётся учить португальский (чем я и занимаюсь, барахтаясь в мешанине из домашних дел, воспитания детей, бесконечной починки того, что опять разорвалось, чтения на ходу, бегу и лету, а также попыток сохранить бесценные дружеские связи, растянутые до предела расстоянием и будничными заботами).

То, что "Поднявшийся с земли" — это раннее творчество автора, чувствуется прежде всего по стилю письма. Сарамаго ещё словно прощупывает слова, ищет свою манеру преподносить мысли, раздумывает, верен ли его путь. Где-то поиграть со смыслом, где-то упразднить деление на реплики (включайся, читатель, в работу по созданию текста, не отлынивай, трудись и ты!), где-то стереть границы между читателем и сюжетом, где-то взглянуть на происходящее с самого неожиданного ракурса. Например, глазами муравьёв. Такое постоянное колебание тональности, способа подачи мысли заставляет читателя быть всё время начеку, не расслабляться, чтобы не потерять нить повествования и рассуждений. Любимый приём Сарамаго — сказать, мол, тут мы могли бы написать, что дальше было вот так и так, а потом добавить что-то в духе "что ж, давайте так и напишем". То есть автор словно создаёт свою историю прямо у нас на глазах, обманывая наши ожидания: мы-то думаем, что автор лишь рассуждает о возможном развитии сюжета, но выберет другое продолжение, ан нет, всё наоборот. Такое литературное хулиганство мне по душе.

Есть в романах Сарамаго дерзость и смелость литератора и мыслителя, а также печаль и вера в человечность, в лучшее в человеке.

Сара да Консейсан, мать Жоана, стояла посреди комнаты, внимательно смотрела в огонь, словно ждала, что вот-вот подтвердится невнятное предчувствие. Что-то мягко повернулось у нее в животе. Вот и еще один…

Вот и ещё один роман прочитан. Вот и ещё один новый год наступил. Вот и ещё один человек пришёл в этот мир.

А мир всё тот же, что и сотни лет назад. Меняются лишь декорации.

Сарамаго всегда звучит по-ветхозаветному, о чём бы ни писал: и о реальной истории Португалии, и о библейских временах, и о фантастических допущениях. Слог его напоен вечностью и истинной любовью к людям.

За это я и люблю его.

Первое, что встаёт перед внутренним взором читателя, открывшего «Поднявшегося с земли» - это красота португальской земли. Ещё во вступлении Жозе Сарамаго выразил всю свою любовь к матери-земле, всё восхищение буйством её красок, величием, разнообразием. А ещё – всю печаль от тех горестей и напастей, что выпали на её долю, от того, как из века в век кромсали острыми мечами, продавали, наследовали, делили на латифундии – как будто бы вечность кто-то правил этой землёй. Кто-то, кого не занимали ни она сама, ни её обитатели, а интересовали только лишь налоги да подати. Давным-давно земля была поделена между горсткой господ-феодалов, и позиции крупных землевладельцев не изменили ни свержение короля, ни провозглашение республики, ни установление в 1932 году диктатуры Антониу ди Оливейры Салазара, ведь нет разницы между латифундистом-монархистом и латифундистом-республиканцем, а Салазар прямо сказал, что ему элита важнее, чем даже грамотность собственного населения.

латифундист все понял и ни в чем не изменился, а литр оливкового масла стоил больше двух милрейсов — в десять раз больше, чем зарабатывал в день взрослый мужчина.

А кто они, эти обитатели, которым самим небом начертано жить тут, плодиться и размножаться? Самые обычные люди, крестьяне да ремесленники, пастухи да батраки, чьё благосостояние издавна зависело лишь от милости сеньора, небом же над ними и поставленного, как уверяет падре Агамедес, покорный слуга святой нашей церкви. Те самые труженики, нищие и бесправные, чьим тяжким трудом обеспечивалось богатство латифундистов. Кто же, как не они, лучше всего расскажут о горестях своей страны? Кому ещё, как не крестьянскому сыну, каковым являлся Жозе Сарамаго, фамилию свою получивший от народного названия дикой редьки, придёт на ум написать об этом книгу?

И вот она перед нами. Не стоит пугаться сложных словесных конструкций. Нужно только войти в ритм чтения. Как густая патока, неторопливо льётся повествование, строчка ложится за строчкой, и страницей атласа нашим глазам открывается холмистая равнина, по которой медленно идёт в новую жизнь семья сапожника Мау-Темпо, что означает «непогода», «несчастье». Лучших актёров для этих ролей нам не сыскать. Позже на сцену выйдут их дети и внуки, а с ними друзья и соседи, такие же работяги, как и они сами.

И потянутся дни и года, и будут наполнены они – выматывающим трудом и безработицей, отчаянием и радостью, рождениями и смертью, тюрьмами и тайными сходками, дознавателями и арестами – то есть, всем тем, что в истории назовут «становлением португальского крестьянства». Много времени понадобилось, чтобы эти несчастные люди, обречённые на жалкое существование, осознали себя угнетёнными, и ещё больше времени прошло, прежде чем они решили начать борьбу. Да и как могло быть по-другому, если в деревнях почти все не умели читать, а закрытость страны не способствовала многообразию идей? Не было у них ни народников, ни комсомольцев, ни либералов. Обрывки газеты да листовки, передаваемые из рук в руки – вот и все источники, откуда сельский житель мог узнать что-то новое.

В сельском хозяйстве Португалии порядки менялись очень медленно и неохотно – отродясь хозяевам земель не приходило в голову отказываться от прибылей. А потому – всё просто: хочешь работать – работай за ту малую денежку, которую я считаю нужным дать, не хочешь – не работай, желающие и без тебя найдутся, а просить больше не моги – хозяин может и рассердиться, жандармов зазвать, и тогда польются наземь крестьянские слёзы, целый водопад слёз. Но слезами, как говорится, горю не поможешь. Как и положено при диктатуре, правящему классу нет дела до печали простых смертных, но в них, угнетателях, живёт страх перед угнетёнными. Поэтому все крестьянские выступления, все протесты против латифундистов и мирные шествия подавлялись с неизменной жестокостью.

С 1933 года забастовки карались заключением в тюрьму, действовала политическая полиция, жандармы даже в валуне могли увидеть коммуниста, а малейшего оговора было достаточно для длительного заключения. Отечество в опасности, говорили власть предержащие. Латифундисты наживались как могли, а со всеми несогласными разбирались войска. Пусть эти свиньи знают своё место и не разевают пасть на наши жёлуди – так говорили хозяева, а падре поддакивали: негоже, мол, впадать в грех гордыни и желать чужого добра.

Они немного хотели, эти простые, бесхитростные, трудолюбивые люди. Ни революций, ни забастовок, ни войн, ни классовой борьбы – ничего этого беднякам не было нужно. Только возможность работать – не более восьми часов в день да за приемлемую плату, а ещё – возможность жить. Просто жить и с надеждой смотреть в завтрашний день, а не страдать от голода и холода, подрывая здоровье непосильным трудом да день за днём кое-как выживая. Жить, ничего не страшась, и знать, что своим трудом всегда будешь сыт – чего ещё, в сущности, человеку желать?

Что ж, если вас не утомил мой рассказ, если среди сложноподчинённых предложений вы сумели разглядеть суть, если вы прониклись тем, как человеческая душа стремится к свободе, то эта книга для вас, потому как написана именно в таком стиле. Она расскажет, как осознавали свою ценность португальские крестьяне, как строили свою жизнь, как растили детей, как работали, не покладая рук, с малых лет. Она расскажет, чего они хотели и о чём мечтали.

Но это не всё, о чём может поведать этот роман.

«Поднявшийся с земли» – не только семейная сага о поколениях португальских крестьян, но и история о самой долговечной в Европе фашистской диктатуре. Той самой, которая ныне во всём мире объявлена вне закона. Той самой, которая для поддержания своей власти готова удушить своих граждан – без жалости, без сожаления, под прикрытием высокопарных слов о самопожертвовании и священном долге. Режим Салазара вывел страну из экономического кризиса – но за это простые люди заплатили немалую цену.

В 1974 году диктатура была свергнута. Революция красных гвоздик практически бескровно заменила авторитарный режим социалистическим. Латифундии сменили-таки название, став асьендами и фазендами, и господство их было окончено. Но остались они в народной памяти, пόтом и кровью омытые, трудами людскими возделанные, остались как символ рабского труда и бесправия. Пусть и дальше будут они там, ведь память об огрехах прошлого – единственная надёжная защита от ошибок в будущем.

Ранний (конечно, очень условно) Сарамаго так же великолепен, как и в более поздних своих работах, пусть и менее витиеват. В "Поднявшемся с земли"(1980) фирменный муравейник текста великого португальца еще не столь монументален и лабиринтоподобен, однако, тенденция уже налицо - почти вековую историю маленького селения и небольшой местной семьи автор овеял легендами и самой Вечностью, что в сочетании с грубыми реалиями повседневности и (чуть ли не) соцреализмом (не зря его перевод в уже через года два после выхода на португальском, в 1982-м, напечатали в СССР!) дает неожиданно сильный эффект.

Для меня эта книга - прежде всего о народе, простых тружениках, которые из века в век рождались на этой земле, чтобы вскоре покорно в нее же и лечь, поколение за поколением, тянущее покорно свою лямку, в надежде на мифическое воздаяние в Царстве Где-то-Там. Сарамаго не понаслышке знал жизнь, которую описал в книге (говорят, это один из самых автобиографичных его романов) , какие-то черты сходства судьбы роднят его с одним из героев - Антонио, только реальному человеку повезло больше, чем книжному двойнику, но ведь должна же судьба хоть иногда играть не по своим извечным и жёстким (жестоким?) правилам, исключения нужны, чтобы подтверждать незыблемое. Да, "Поднявшийся с земли" - книга о Народе, о народе и Ветре Перемен, который несет новое, но при этом отнюдь не безболезненно рушит старое, веками устоявшееся, отпечатанное в генах многих поколений. История семьи Мау-Темпо - это горести (которых всегда много больше) и случайные радости многих поколений безымянных, интернациональных мау-темпо, которых плохие времена равнодушно век за веком перемалывали в соль земли и чья бессловесность не изжита до сих пор в отдельных уголках Земли (это только называются они уголки, а в реальности занимают пространства огромные и не видно им конца края). Великолепная, остро-социальная работа, история многих и многих поколений человечества, которое медленно поднималось с земли, с которой так тесно, кровью и потом, связано. Поднималось, чтобы что?.. Печальный флаг вечности уже почти не треплет ветер, мы поменяли землю на камень, но вряд ли стали счастливее или свободнее.

История тягот крестьян на примере одной семьи. Так что с натяжкой можно назвать это семейной сагой. Ужасное угнетение, забавные интерлюдии про диалоги богачей, которые возмущаются желанием крестьян кушать. А также кусочек политики. Время от свержения монархии, правления республики. И достаточно много коммунизма (как раз время от начала века до ВОВ). Но коммунизм житейский - право получать больше грошей, право на выходной, право на 8-часовой рабочий день (о, Боже, 8 часов сна, 8 часов работы - А ЧТО ОНИ БУДУТ ДЕЛАТЬ ОСТАВШИЕСЯ 8 ЧАСОВ????????)

Поставила такую низкую оценку за:

1. то, что было скучно и дочитывала на усилии

2. отсутствие нормальных любовных линий, которые я так люблю у Сарамаго

3. тему, которая мне не особо интересна.

Раньше книг Жозе Сарамаго я не читала. Оказалось, что роман «Поднявшийся с земли» почти сразу распадается на два слоя – про что и как написано. (Понятно, что это про каждую книгу можно сказать, но здесь это чувствуется намного сильнее, чем обычно.) И пласты эти начинают существовать в голове отдельно друг от друга, почти не пересекаясь. Интересным для меня оказался только второй.

Так вот, о чем это. Роман о жизни португальских крестьян в XX веке, охватывающий значительный промежуток времени и рассказывающий о жизни нескольких поколений одной семьи. Жизнь, прямо скажем, не сахар. Бедность, переходящая в нищету, тяжелая работа от зари до зари, полная зависимость от латифундистов (крупных землевладельцев, нанимающих крестьян на работу), преждевременное старение, бесправность и беззащитность. И безнадежность, сознание, что твои дети, если не умрут от голода, будут жить так же, как и ты. Как выдать замуж дочь, если ей и ее жениху будет не на что жить? А как не выдать, если она уже беременна? Что делать вдовцу с тремя детьми и с непростым характером, которому нужна жена, но никто за него не хочет идти? Как выжить его сестре-вдове, у которой нет даже своего угла, которой нужен муж, чтобы прокормить ее детей, а то им приходится ходить побираться? Может, им пожениться? Какая разница, брат и сестра или муж и жена, одна семья же. Зато у детей будут и мать, и отец.

Полная беспросветность, в общем:

Народ создан для того, чтобы жить в грязи и в голоде. Тот, кто моется, плохо работает, — может, в городе и по-другому, не знаю, но здесь, в латифундии, когда уходишь из дома на три-четыре недели, а иногда и больше — зависит от того, на какой срок нанял тебя Алберто, — то не мыться и не бриться — это вопрос чести и мужского достоинства. Если же все-таки вымоешься и побреешься — предположим по нашей наивности невероятное, — тебя на смех поднимут и хозяева, и твои собственные товарищи. Уж такое нынче время: страдальцы кичатся своим страданием, рабы — рабством. Нужно, чтобы земледелец был грязнее земляного червя, чтобы глаза у него гноились, чтобы вонь от его рук, ног, головы, подмышек, паха, заднего прохода фимиамом возносилась к небесам во славу работы на латифундии, — нужно, чтобы человек опустился ниже животного, потому что животное все-таки вылизывается, нужно, чтобы он одичал, чтобы он не уважал ни себя самого, ни своего ближнего.

А если попытаться изменить существующий порядок вещей? Сарамаго не изображает масштабных и организованных протестов, так, baby steps. Уйти с невыносимой работы и попросить расчет. Поднять с земли листовку и спрятать в карман. Потребовать повышения заработной платы. Собраться с товарищами где-то в глухом месте и поговорить. Но и эти вполне безобидные действия влекут за собой очень неприятные последствия: отказ нанимать такого человека на работу, аресты, тюрьмы, избиения, вплоть до смерти. Сарамаго изображает власть и всех, кто с ней, только черной краской. Власти ты нужен и важен только тогда, когда пришло время призыва в армию, в этот момент ты услышишь много красивых слов, а в остальное время ей на тебя плевать. Церковь лицемерна, она всегда стоит на стороне власти и притворяется благочестивой, прикрываясь цитатами из Евангелия. Люди, работающие на власть, жандармы, тюремная охрана и т. п., не задумываются о том, что история может повернуться, а они сами — попасть под раздачу. Сегодня нас везете, завтра вас самих повезут. Богатые богатеют, бедняки беднеют. Самая большая и смелая мечта — восьмичасовой рабочий день.

А теперь о том, как это написано. Мы привыкли к тому, что подобная тематика у нас всегда соседствует с соцреализмом. А тут нет. Хотя роман вроде как почти первый, уже чувствуется особый и ни на что не похожий способ повествования Сарамаго. Конечно, тут нужно читать самим, но попробую пересказать несколько деталей. Рассказчик неожиданно меняет лица, то он обычный отстраненный повествователь, то автор, выглядывающий из середины предложения и раздумывающий, как повернуть сюжет, чтобы было интересно читать, то прямой участник действия, говорящий от первого лица. Избиение человека человеком описывается глазами муравьев, и это очень круто: муравьи не могут понять, что происходит, они же не бьют друг друга до полусмерти. Или вот еще прекрасное:

А на небесах ангелы свешиваются с подоконников или с серебряных перил балюстрады, что тянется до самого горизонта — в ясные дни ее хорошо видно, — тычут пальцем и беспечно перекликаются — года-то их еще молодые, — пока один из ангелов, постарше чином, бежит за двумя-тремя святыми, которые с незапамятных времен отвечают за животноводство и земледелие, — пусть, мол, они посмотрят, что творится в латифундии <... > а ангелочки все веселятся: дети, что с них взять; ничего, еще успеют хлебнуть лиха, когда нарожают детей — это в том случае, если существуют ангелицы, — и надо будет их кормить, были бы на небесах латифундии, посмотрел бы я тогда на ангелов.

Странным для меня было то, что в романе нет ярких и отличающихся друг от друга характеров. Тут же семейная сага, много народу, но все какие-то одинаковые. Запомнился сапожник Домингос Мау-Темпо, потому что он алкоголик и не может долго усидеть в одном месте. Остальные Мау-Темпо разделились для меня на две категории: с голубыми глазами и без. Нет, правда. Там у них был дальний-предальний синеглазый предок-чужеземец, изнасиловавший местную девушку, и теперь время от времени рождаются младенцы с синими глазами. Больше герои этой семейной саги особо ничем не отличаются, сливаясь в массу просто-хороших-и-несчастных-крестьян.

В целом роман неприятный и какой-то душный, но для ценителей творчества Сарамаго будет небезынтересен. И хоть я не в восторге от этого произведения, думаю, что с другими его работами нужно обязательно познакомиться, потому что если сменить тему, то книги у него должны получаться хорошие.

Трепетно люблю творчество Сарамаго, читаю его книги с огромным удовольствием, но как же я намучилась с этим произведением. Для начала - язык, очень трудно-перевариваемый, хотя и в других книгах он не отличается легкостью, но здесь он превзошел сам себя или еще не нашел, судя по дате написания. Следующее - место действия - португальская деревня начала века и до 70-ых годов. Я даже представить себе не могла на сколько там все запущено! И не только в начале ХХ века, но в середине!!! - нищета, невежество, безграмотность, ужасная смертность детей.

Они шли по мокрой траве меж деревьев, перешагивали через пни и вдруг, сами не понимая, как это случилось — то ли сказалась многонедельная усталость, то ли озноб сделался невыносимым, — очутились на земле. Тут Фаустина вскорости потеряла девичество, а когда все было кончено, Жоан вспомнил про хлеб и колбасу, и, как супруги, преломили они хлеб, отведали колбасы

- это считалось нормальным и редко какая невеста выходила замуж без живота (это в европейской католической стране)

Растет семья, растет, несмотря на то, что мрут детишки от детских своих болезней, от неудержимого поноса, растекаются ангелочки жидким дерьмом, гаснут как свечки, опухают у них руки и ноги, вздуваются животы, и так страдают они день за днем, до тех пор, пока не придет их час

кошмар!!! не о каком предохранении речи не было.

Народ создан для того, чтобы жить в грязи и в голоде. Тот, кто моется, плохо работает, — может, в городе и по-другому, не знаю, но здесь, в латифундии, когда уходишь из дома на три-четыре недели, а иногда и больше — зависит от того, на какой срок нанял тебя Алберто, — то не мыться и не бриться — это вопрос чести и мужского достоинства.

а это к вопросу о гигиене. Или еще вот

и, когда в обед Фаустина подходит к дочке, та лежит вся перепачканная, облепленная роем мух, что твоя навозная куча,

читая эти строки, вспомнился наш великий поэт писавший о крестьянской жизни. Но ведь то происходило в царской России, а здесь европейская страна уже входившая в НАТО! Одним словом - УЖАС! Хозяева латифундий сравнивают своих работников с животными и сначала это меня жутко возмущало, но чем больше я читала, тем больше с ними соглашалась. Как можно было так жить и терпеть к себе такое отношение на протяжении десятилетий??? И вот главная тема романа - это борьба крестьянства за свои права. Но борьба это громко сказано. Да они пытались, что-то делать, но все происходило так вяло и так неспешно, что и на борьбу не похоже. Их бьют по одной щеке и те смиренно подставляют другую. Но все-таки в 1962 году они добились 8-ми часового рабочего дня и только 1975 - добились ограничения земельных владений латифундистов (по-нашему крупных землевладельцев). Печальная книга и печальна история Португалии.

Нет, мне не понравилось. Мне всё же более по нраву поздний Сарамаго. "Поднявшийся" - это история португальского восстания, история крестьян, нищеты, темноты в конце тоннеля, история людей, вдавленных в землю и, казалось бы, неспособных с неё подняться, жалких, слабых, униженных и оскорблённых, но где-то внутри таящих настоящих себя, таящих силу, несгибаемыю силу привычки ко всему, способность выносить любую кару, любые побои без единого звука. Но в этом нет героизма, в этом только собачий взгляд, затравленные глаза ободранной псины. И именно поэтому мне не понравилось. Я не почувствовал гордости. Я почувствовал пустоту. 4/10.

Скажем прямо — далеко не лучшее из творческого наследия этого более чем неплохого писателя. Нет, с одной стороны всё правильно: автор пытался достучаться до каждого, пробиться к чувствам, возбудить ярость и т.д. но простите, какими методами? — то, что крестьян всегда загоняли в дерьмо, то, что надсмотрщик — первый из слуг и не больше, то, что двуногая скотина будет хвалить своего хозяина просто потому, что он его хозяин мы знали и до «Поднявшегося». Раскрывать на подобные вещи глаза в XXI веке... не знаю, может кому-то подобное покажется откровением, но не мне. Вот не даёт автор подумать самому, не даёт хоть ты тресни! Нобелевский лауреат, умница такой, а разжёвывает. Чуть не сказал ведь: «как это неправильно — писать о скотине, и к читателю как к (духовной) скотине относиться». И это «чуть» оттого, что люди действительно разные, мерить своей меркой я через силу, но не буду, вдруг кто-то (кто?), так сказать, поднимется и уж тогда etc. Тем более, к языку претензий как обычно нет, написано увлекательно, и если бы не вколоченные в книгу прописные истины — оценка была бы другая. А так... ну, троечка. Всем спасибо за внимание.

Очень долго не могла начать читать эту книгу. То времени нет, то желания нет, то нужно собирать чемоданы и ездить на учебу... Было совершенно не до Сарамаго.

И сейчас, придя в отель и дочитав книгу, я все же решилась написать свои впечатления. Я не просто так именно такое дала название рецензии. Отнюдь. Все идет согласно сценарию, основа которого упирается в корни всего живого.

Мы все умрем. Всегда будут "власть имеющие" и "твари дрожащие". Всегда будут войны и голод. Холод и боль. Но при этом всегда Свет в голубых глазах, которыми детей одарило Насилие. Кто бы мог подумать, что у зла глаза цвета неба. Далекого, холодного неба, которое нещадно проливает на израненную землю и подавленных людей грозди дождя, уничтожая урожай и ведя за собой болезни и страдания. Но всегда ли оно несет в себе только это?

Нет, конечно. Мир всегда находится в равновесии и даже человеческая натура не может этого изменить. Одна жизнь взамен другой. Новая история начинается с окончания старой. Посади семя и оно принесет плоды. Скажешь одно слово - и начнется восстание.

Вся книга пропитана восхищением природой и оплакиванием человечества. Насмешкой и некой безнадежностью. Но при всем при этом через строчку встречаются фразы, которые мотивируют подняться с колен. Начать не только мыслить. Начать действовать. Сейчас. Пусть неумело, пусть с риском и страхом смерти, но делать. Не сгибаться. Стать честным перед собой и другими.

Встать с колен. Умыться. Смыть с себя ощущение, что ты хуже животного. Хуже земляного червя. Расправь усталые и больные, но сильные плечи. Подними голову, человек. Посмотри вокруг. Ты - прекрасен. И Мир прекрасен. Помоги ему и себе и тогда все возможно. Услышь себя. Услышь Мир. Услышь других.

Всегда будут те, кто работает в земле. И всегда будут те, кто работает в доме. Никто не лучше. Никто не хуже. Каждый важен. Услышьте это.