Цитаты из книги Усмешка тьмы

Прямо на улице ставили комические пьесы, высмеивающие местных важных людей. Порой актеры скрывали свой облик под древними масками или сложным гримом. Этот аспект празднеств стал, несомненно, одной из причин, по которой церковь начала осуждать такую практику. Возможно, также считалось, что они слишком сильно походили на анархические декабрьские увеселения язычников, когда в течение нескольких дней раб уравнивался в правах со своим господином. Несмотря на осуждение, Праздник Дураков сохранился в такой форме еще на протяжении двух столетий, хотя кое-где он уже разделился на две разные церемонии – на Труппу Дураков и Черную мессу. Ритуалы сильно разнились – первоначальная связь между ними была утеряна. Однако они не только происходят из одного источника, но и одинаково стремятся в основе своей к свержению установленных порядков. Там, где участники Черной мессы подвергались преследованиям, с Труппой не просто мирились, но зачастую власти даже поощряли ее как очевидно безвредную альтернативу массовым беспорядкам. То, что лежит на виду, надежнее всего сокрыто, и в течение многих веков Труппа оживляла самые короткие дни, иногда о ее прибытии было известно заранее, иногда же она возвещала о себе лишь звоном колокольчиков, наполнявших сельскую местность.

Воскрешая вампира, не надейтесь загнать его обратно в гроб. Усыпальница Табби Теккерея теперь пустует – и никакого пути назад нет. Что, никогда не слышали о Табби Теккерее? Приготовьтесь слушать, долго и внимательно. Его комедии вызывали споры, проникая туда, куда не рисковал соваться главный соперник Табби, сам Чарли Чаплин. В рамки жанра они попросту не укладывались – какие бы правила вы ни пытались навязать комедии, Табби Теккерей с хохотом нарушал их. Кто-то усматривал в его выходках пропаганду анархии – увольте, они были слишком анархичны для пропаганды.

Волны экранной заставки убаюкали меня, и, поначалу сладко дремавший, я даже возмущен этой попыткой возвратить меня в реальность. Потом в голову вплывает тревожная мыслишка, что взяться этому взывающему ко мне голосу вроде как неоткуда. Не удосужившись даже откинуть в сторону липкое от пота одеяло, я перевожу себя в сидячее положение и нахожу глазами монитор. Там никаких волн нет – он выключен, угольно-черен. Значит, волны все это время были во сне, а ритм им задавала моя собственная кровь. Одна мысль о них – таких одинаковых, набегающих раз за разом, – убаюкивает, но тут меня снова кличут откуда-то из-за двери.

«Резня на Марди-Гра» оказалась дешевой однодневкой-ужастиком, в 1971 году его запретили к показу прямо в день премьеры. По сюжету, некий галантный джентльмен регулярно выходит на ночные прогулки и снимает девочек в местных барах. Платит много, предупреждая, что любит нестандартные игры, ничего не подозревающую жертву у себя в покоях привязывает к импровизированному алтарю, мажет маслами, а потом берет в руки жертвенный кинжал и принимается за работу, которая заканчивается вырезанием сердца. Ну и старье. Дирекции «Ограниченного выбора» определенно стоит не скупиться и печатать к своим долбаным блюдам карточки с пояснениями.

– Я кое-что новое надумал. – О, тогда, конечно, сгораю от нетерпения услышать. – Он не похож на Лорела, Харди и всю их компашку. Все его фильмы – они как та старая пьеса, что мы ставили на прошлой неделе в школе. – Не уверен, что вижу сходство. – Ну, и там, и там есть что-то древнее. Сакральное, ну или как правильно сказать, ты меня понял. Вот поэтому его фильмы до сих пор такие смешные. – Это все очень интересные выводы, Марк, но я надеюсь, что ты все-таки отвлечешься на что-нибудь не менее интересное, чем Табби. – А на что еще? – На прогулки, друзей. Я очень впечатлен тем, как быстро ты взрослеешь, но прошу тебя, не упускай то, на что у тебя может просто не быть времени, когда ты повзрослеешь. – Я ведь искал Табби для тебя! – Спасибо за заботу. И где же этот негодник пропадал? – Ой! Прости, это прозвучало так, будто он был где-то неподалеку. – Все нормально, Марк. Так где ты искал? – А где обычно ищут всякие интересности? В Интернете, конечно. – Должен предупредить тебя – там можно найти много такого, что правдой не было и никогда не будет. Всякие мистификации и подделки, созданные от нечего делать.

– Третий волхв дарует тебе мирру! Разве ему не надлежит хранить молчание? Во всяком случае, он единственный из волхвов, нарушивший благостную тишину. Учитель-суфлер, грудью вперед подавшись из своей будки, хватается за голову. Я боюсь смотреть на Натали и ее родителей – последнее слово Марк произнес столь раскатисто, что оно превратилось в какой-то демонический рев. Пока эхо витийствует и бьется о стенки моей несчастной головы, Марк кланяется – низко, по-шутовски. И горшок – не могу понять, намеренно ли, или опальный волхв просто запутался в складках собственной робы, – вылетает у него из рук. Мария и Иосиф подпрыгивают, пытаясь поймать дар. Мало того что у них это не выходит – так еще и Мария выпускает из рук младенца. Кукла и горшок бьются о подмостки – звук удара дополняет какое-то странное эхо, на поверку оказывающееся шлепком ладони суфлера по собственной лысине. Что ж, по крайней мере, горшок не разбился. Мария спешно поднимает младенца, держит на вытянутых руках… и тут ее рот складывается в изумленную заглавную О. Верхняя часть пеленок подозрительно провисла, и я, сообразив, в чем дело, раньше многих, предугадываю ее испуганный вскрик: – Где его ГОЛОВА?! Женщина в первом ряду вскакивает, будто завидев крысу. Из-под сиденья она извлекает злосчастную кукольную голову и идет к сцене. Учитель-суфлер покидает будку, но Марк опережает его. Бросившись к краю сцены, он протягивает сложенные чашечкой руки. Возможно, уверенность его движений убеждает женщину – или, может, ее подкупает его широкая и искренняя улыбка. Так или иначе, она бросает ему голову – под шокированные охи и ахи, перемежающиеся кое-где еле сдерживаемым смехом. Марк, вкладывая в каждое движение недетскую торжественность, чинит священное дитя – голова встает на место со щелчком скорее костяным, нежели пластмассовым. Преклоняя колени, он вручает его Марии, и та жалуется полушепотом: – У него голова задом наперед! – Так поверни ее, господи! – с неподдельным трагизмом в голосе восклицает маленький Иосиф, тут же теряя остаток самообладания. Выхватив первенца, он сворачивает ему шею, окончательно ставя голову на место, и возвращает его матери. Боль учителя-суфлера, попеременно хватающегося то за голову, то за сердце, можно ощутить почти на физическом уровне.

– Вы знаете, кто они? – спрашиваю я – главным образом ради того, чтобы не заснуть. – Какие-нибудь обделенные сексом ханжи. Или психи. Чаще психи, мне кажется. – Тогда – понимаю вас. Мой вот тоже, похоже, псих. – Они все связаны, эти дураки. Таков уж Интернет, – говорит она и смеется. – Он делает из них животных. – Кто-то, наверное, и без него – то еще животное. – Конечно. Но многие становятся животными. Потому что Интернет позволяет им говорить все, что они захотят, и они не боятся, что кто-нибудь узнает, кто они такие. Это все равно что вещать напрямую из подсознания. Интернет позволяет им выплеснуть все то, что они обычно скрывают от других людей… а иногда и от самих себя. – Вы так говорите, будто это что-то плохое. За цензуру выступаете? – Я? Да ни за что, – она выглядит оскорбленной. – Цензура никогда не помогала. С ней все становилось только хуже.

– Привет, – говорю я. А что еще сказать? Трубка отвечает каким-то слабым эхом. Наверное, помехи на линии. – Привет, – повторяю я. – Привет. Нет, все-таки это не эхо. – Забавно, правда? – ляпаю я, чтобы хоть как-то продвинуть разговор. – Это тот, о ком я думаю? – Если есть желание, да. – Не думаю, что у меня большой выбор. В этом вся прелесть отцовства. Я мигом возвратился в юность – в то время, когда наше с ним общение сводилось к затяжным словесным перепалкам, которые он не прекращал, пока не одерживал надо мной победу. Этот опыт, как мне иногда казалось, плохо сказался на моей способности общаться с людьми. Прежде чем я решаюсь ответить что-либо, он говорит: – По какому поводу, позволь спросить? – А должен быть повод? – Нет, если он тебе не требуется. – Я сожалею, – эти слова – преувеличение и упрощение одновременно, и от осознания этого мне становится горько.

– Наверное, не лучшее время для выпуска нового комикса – канун Рождества. – Тогда вообще все было плохо. Кое-где он даже изымался из продажи – репутация у этого шута была так себе. Маленькие дети боялись его до дрожи. Мне самой снились дурные сны с его участием – еще когда я была в возрасте этого пацаненка. – А по-моему, Табби здоровский, – протестует Марк. – Ох уж эти современные дети – самого дьявола не боятся, а? – Она качает головой и с отвращением протягивает комикс. – Мир истосковался по встряскам.

Привет, комедии любители, сегодня я в своей обители пеку рождественский пирог – чтоб нарастить еще жирок. Не всё, конечно, получается, и пудинг сливочный кончается, и гости всякие случаются, родня спешит на огонёк. Вот такое вот изворотливое введение в довольно простую историю – Табби в самый канун Нового года обременен парочкой еще более прожорливых, чем он сам, племянников. Они набивают свои улыбающиеся зубастые рты рождественскими объедками, нападают на кондитерскую лавку, подчистую уничтожают семь блюд в ресторане. Десерт добивает их, и на одной из последних панелей они лопаются с огромными подписями «ХЛОП!» и расходящимися в стороны звездочками, уступая место широко улыбающейся роже Табби. Лопнули-хлопнули гости – ой-ой! Табби вам рад, но пора на покой, сообщает строчка субтитров. Смеяться меня не тянет – совсем не тянет. Юмор, если он тут и есть, настолько архаичен и тяжеловесен, что сейчас уже просто не воспринимается.

Купив газету, я иду к другому столу, чей хозяин откликнулся на призыв леди в шали. Тут громоздятся старинные плакаты в прозрачных тубусах. Несколько плакатов рекламируют выступления Теккерея Лэйна – каждый с новым девизом. БЕЗ КРИКА, БЕЗ ШУМА СМЕЯТЬСЯ ЗАСТАВИТ – ТЕККЕРЕЙ ЛЭЙН, ОН ЗДЕСЬ ВЫСТУПАЕТ. ТИХ, КАК ЦЕРКОВНИК – ВЕСЕЛЬЯ ВИНОВНИК. Кажется, эта рифмочка задела чувства настоящих церковников – потому как на следующих плакатах Лэйн уже был ТИХИЙ, КАК МЫШКА – А СМЕХА С ИЗЛИШКОМ. Дойдя до почти пророческого ТИХ, КАК КАРТИНКА – ВЕСЕЛЫЙ МУЖЧИНКА, я замечаю небывалое: постер был автографирован. Выцветшая подпись шла наискось из левого угла. Еле заметная пластиковая обертка делала ее почти невидимой. В Табби будто боролись два начала: академически-усердно выведенное Теккерей вдруг сменялось вкривь-вкось накарябанным ЛЭЙН.

– Знаете, вообще я прикидывал кое-какие идейки для книг. – Какие же? – Ну… «Конец фильма». Про самые последние работы известных режиссеров того времени, ну и про то, что мы можем в целом узнать о кино, смотря их. «Умираю – хочу эту роль» – про постановку сцен смерти персонажей, понятное дело. «Мы в кадре» – про то, как кино вторгается в нашу повседневную жизнь столь активно, что мы иногда не видим границ между вымыслом и реальностью. Ну, или что-нибудь о ремейках и плагиате в кино. Можно назвать «Где-то мы это уже видели». Далее пришлось импровизировать – ибо Кирк смотрит на меня слегка разочарованно. Ты можешь круче, говорит этот его взгляд. – Может, про дубляж, – говорю я в некотором отчаянии. – Я могу брать интервью у актеров озвучки. А название… название будет «Они говорят за себя». О, а как насчет книги о фильмах, которые были запланированы, но так и не сняты? Вы знаете, что «Призрака оперы» студия «Хаммер» делала совместно с Гербертом Ломом – с прицелом на Кэри Гранта в главной роли? А Хичкок почти снял «Счастливчика Джима». Кто знает, сколько всего неснятого лежит по полкам – а то ведь, если покопаться, такое можно найти!..