О, эта райская жизнь в фантазиях, перед которой ничто не устоит.

Он воображал себя в Оксфорде, как иные воображают себя в раю.

Бояться того или другого – решало что-то внутри ее. Она гораздо больше боялась чего-то незримого, какой-то невидимой точки, где даже любовь погибает в муках. Боялась сидящей в людях жестокости по отношению к другим, и образцы этой жестокости проходили перед ней на экране телевизора в кухне. Сейчас, когда девушки покинули дом, она чаще смотрела телевизор, заколдованная этими картинками. Не могла к ним привыкнуть, хотя знала, что жестокость существует даже в ее маленьком мирке.

В Америке он чувствовал себя европейцем, во Франции – немцем, в Германии – американцем. Только здесь, в Англии, казалось бы, наиболее чужой, он почему-то смог забыть или отодвинуть проблему собственного самоопределения.

Как и многое в этой истории, мщение свершилось случайно.

Вспомни Шекспира. Только эротика, только дух.

Пробуждение принесло двойной ужас - и перед жизнью, и перед смертью.

- Вы считаете, что я должен держаться того, в чем уверен, и будь что будет?

• Да, и не поддавайся чувству вины.

Но бывают минуты, когда любовь так измучивает человека, что, окончательно выбившись из сил, он понимает: тонкий механизм приводит в движение не рака, а струйка воды.

Austin's unlucky. I fear unlucky people. It's contagious.

Голова на то и дана, чтобы задумывать нечто.

Долго удивляться можно только в молодости, когда есть силы снова испытывать восторг.

Люди одинаково недолюбливают как отверженных, так и баловней судьбы.

Ее невинность была так драгоценна для него, овладение ею он ставил себе в заслугу. Как он любил ее зависимость, даже ее робость перед жизнью была мила.

– Хотим еще вручить вам скромный сувенир в знак признания ваших заслуг перед фирмой.

– Это еще что?

– Книжка. С подписями сотрудников.

– Получается, все знали о моем увольнении?

– Хотели сделать вам сюрприз.

– Чудесно.

С грустью и вместе с тем с гордостью он осознавал, что взял на себя ответственность за другого человека.

Людвигу она казалась драгоценным реликтом, хранительницей женственной утонченности, чего-то почти викторианского.

Я до сих пор чувствую себя так, будто получил удар в живот.

– А я проголодалась.