Книга чая

Цветы если бы росли на земле микадо, то в какой-то момент могли познакомиться с пугающим персонажем, вооруженным ножницами и тонкой пилкой. Он бы представился мастером цветочных композиций. Он бы объявил о своих полномочиях врача, а вы подсознательно возненавидели бы его, ведь вам известно, что врач всегда старается продлить страдания своим жертвам. Он срежет вас, загнет и скрутит ваши стебли самым причудливым образом, который считает правильным для вас в своем замысле. Он сомнет ваши мышцы и сместит кости, как заправский костоправ. Он обожжет вас раскаленными докрасна углями, чтобы остановить кровотечение, и вставит внутрь проволоку, чтобы облегчить циркуляцию питательного раствора. Он будет давать вам подкормку в виде соли, уксуса, квасцов, а иногда и купороса. Когда возникнет впечатление, что вы собираетесь упасть, вам на основание будут лить кипяток. Он будет гордиться тем, что смог продлить в вас жизнь недели на две больше, чем это возможно без всех этих издевательств. Разве вы не предпочли бы погибнуть сразу же после пленения? Какие же преступления надо совершить во время предыдущего возвращения к жизни, чтобы заслужить такие наказания в этой?

Как это ни печально, но мы не можем отрицать тот факт, что при всех наших сложившихся теплых отношениях с цветами мы совсем невысоко поднялись над своими животными инстинктами. Под овечьей шкурой внутри нас все еще скалит свои клыки волк. Сказано же, что в десять лет человек остается зверем, в двадцать – теряет рассудок, в тридцать – чувствует себя неудачником, в сорок – превращается в мошенника и в пятьдесят – становится законченным уголовником. Он становится уголовником, быть может, потому, что всегда оставался зверем. Настоящим для нас всегда был и остается голод, ничего святого, кроме собственных желаний. Перед нами рушатся святыня за святыней, но навсегда сохраняется только один алтарь, на котором мы возжигаем благовония для своего единственного божества – себя самого.

Очень жаль, что в наши дни все показное восхищение искусством идет совсем не от души. В условиях внедрения западной демократии люди шумят по поводу того, что толпой считается лучшим, без оглядки на свои чувства. Они хотят изделий дорогих, а не изысканных, модных, а не на самом деле красивых. Народным массам листание иллюстрированных периодических изданий, представляющих собой продукт их собственного индустриализма, доставляет больше легко перевариваемой пищи для художественного развлечения, чем произведения итальянских мастеров Раннего Возрождения или мастеров эпохи Асикага. Хотя они притворяются, будто восхищаются и ими тоже. Само имя художника для них важнее, чем качество его творчества. Один китайский критик уже жаловался много столетий назад так: «Народ критикует картину по слухам, не видя ее как таковую». Как раз отсутствие настоящего понимания следует назвать причиной появления псевдоклассического ужаса, который сегодня встречается нам, куда ни повернись.

В этой связи на память приходит рассказ о Кобори Энсю. Энсю получил признание со стороны своих последователей за свой достойный самого искреннего восхищения вкус, продемонстрированный при подборе собственной коллекции. Их оценка выражена такими словами: «Каждый предмет вызывает неподдельное восхищение. Видно, что у вас вкус тоньше, чем у Рикю, потому что его коллекцию мог бы оценить по достоинству только лишь один посетитель из тысячи». Услышав такое, Энсю печально ответил: «Вы тем самым просто указали на степень моей заурядности. Великий Рикю осмелился публично проявить свою симпатию лишь к тем предметам, которые понравились ему лично, а вот я бессознательно угождаю толпе с ее вкусами. Поистине таких эстетов, как Рикю, у нас один на тысячу мастеров чайной церемонии»

Здесь снова японский принцип внутреннего убранства отличается от принципа европейского, которым предусматривается симметричное расположение предметов на каминной полке и где бы то ни было еще. В западных домах нам часто встречаются предметы в их внешнем бессмысленном повторении. Мы находим это настоящей пыткой, когда приходится разговаривать с человеком на фоне его же портрета в полный рост, уставившегося на нас нарисованными глазами. У нас возникает путаница, кто из них настоящий: тот, что изображен на картине, или тот, что ведет с нами беседу. При этом появляется забавное ощущение того, что один из них может оказаться мошенником. Множество раз, когда мы садились за праздничный стол и рассматривали картины, в нашем пищеварении происходил сбой от изобилия изображений съестного на стенах гостиной. К чему эти изображения жертв погони и стрельбы, утонченных изгибов рыб и блеска фруктов? К чему демонстрация фамильных столовых приборов, напоминающих нам о тех, кто на них трапезничал и давно умер

По этому поводу сохранился рассказ о Рикю, служащий прекрасной иллюстрацией понимания чистоты, достойной мастера чайной церемонии. Рикю наблюдал за своим сыном Сёаном, подметавшим и смачивавшим водой садовую дорожку. «Чисто, но не совсем», – сказал Рикю, когда Сёан вроде бы закончил выполнение порученного ему задания, и приказал ему все переделать. Потратив на утомительную работу еще целый час, сын обратился к Рикю: «Отец, здесь больше нечего делать. Ступени я помыл три раза, каменные фонари и деревья щедро спрыснул водой, мох и лишайник светятся свежей зеленью. Ни веточки, ни прутика, ни листика на земле не осталось». – «Юный глупец, – проворчал мастер чайной церемонии, – садовую дорожку надо чистить по-другому». Сказав это, Рикю вошел в сад, потряс дерево и рассыпал по саду золотые и темнокрасные листья, выглядевшие как обрывки осенней парчи! Ведь Рикю требовал не только чистоты, но и естественной красоты.

В области этики даосы ругали законы и моральные кодексы общества, ведь для них понятия добра и зла были понятиями относительными. Четкостью определения всегда назначаются пределы, так как понятия «установленный» или «неизменный», по их мнению, означали прекращение роста. Кунцуген (Цзи-юань) сказал: «Мудрецы толкают мир». Наши нормы нравственности возникли из потребностей общества в прошлом, но разве общество навсегда останется неизменным? Соблюдение общинных обычаев предполагает постоянное пожертвование отдельным человеком чего-то государству. Перед системой просвещения стоит задача сохранения великих заблуждений, поэтому ею поощряется некоторое взвешенное невежество населения. Народ учат отнюдь не истинным добродетелям, а правильному поведению. Наша злоба исходит от нашей устрашающей застенчивости. Мы не прощаем других, потому что осознаем собственную неправоту. Мы лелеем высокую мораль, потому что боимся прилюдно говорить правду; мы ищем покоя в гордыне, так как опасаемся признавать истину перед самими собой. Как можно серьезно относиться к окружающему миру, когда этот мир сам по себе такой ничтожный! Повсюду царит закон: ты – мне, я – тебе. Какие уж тут честь и целомудрие! Взгляните на самодовольных торгашей добром и истиной. Кто-то даже покупает так называемую святую веру, которая на самом деле представляет собой всего лишь общепринятую мораль, освященную цветами и музыкой. Лишите церковь ее внешней мишуры – и что от нее останется? При всем при этом буйным цветом распускаются всевозможные верования, так цена вопроса выглядит мизерной до нелепости: билет на небеса оценивается в одну молитву, достойному гражданину достаточно приобрести соответствующий диплом. Присвойте себе меру веса, и, если вашу истинную полезность узнают в мире, вас в скором времени продадут с аукциона тому, кто предложит денег больше, чем другие. Почему люди обоего пола так любят рекламировать сами себя? Неужели исключительно в силу привычки, приобретенной во времена рабства?